Долгое дело
Шрифт:
— Юрий Артемьевич, присмотритесь ко мне…
Она сделала паузу, чтобы прокурор присмотрелся, хотя он не сводил с неё глаз. Беспалов только крепче сжал губы, не принимая этой эстрадной манеры. Совершила преступление, так хоть застесняйся… Её бы за одну наглость стоило арестовать.
— Скажите откровенно: похожа я на преступницу?
— Ни один преступник не похож на преступника.
— А вот Агата Кристи в одном из своих детективов сказала: «В реальной жизни в девяти случаях из десяти наиболее подозрительным выглядит сам преступник».
— Я не любитель детективов.
— Разумеется. Вы солидный человек и должны отнестись ко мне иначе,
— Как же я должен к вам отнестись?
— Поверить мне.
— Я верю в факты.
— А хотите, сделаю из вас своего сторонника?
— Я хочу, чтобы вы не мешали следователю Рябинину…
— Юрий Артемьевич, а у нас с вами одинаковые носы.
Видимо, удерживая пальцы от подбородка, он прозевал полёт руки к носу. Вреднейшая привычка.
— Всё? — спросил прокурор, медленно распаляясь.
— Я ведь хотела сделать вас своим сторонником. Гляньте на эти часы. Хотите я остановлю их взглядом?
Она кивнула на электрические часы, висевшие на противоположной стене. Беспалов не стал бы на них смотреть, не стал бы играть в её дурацкие игры, но она повернулась к ним, и, потеряв её лицо, он тоже поднял глаза на крупный циферблат. Часы шли. Без четверти семь. Опустив взгляд, он упёрся в причёску, уложенную на затылке замысловатыми ячейками.
— Гражданка Калязина!
Она повернулась, обессловив его матовой бледностью и матово потухшими, ничего не видящими глазами…
Прокурор непроизвольно вскинул голову — без четверти семь. И непроизвольно глянул на свои ручные — без десяти семь. Настенные часы остановились.
Из дневника следователя.
Говорят, что наш мозг весит тысячу четыреста граммов, а наш организм состоит из ста триллионов клеток. Говорят, что подобное природа создала лишь на нашей земле… Создала и вручает любому и каждому, и этот любой и каждый распоряжается жизнью, как ему заблагорассудится. Может быть полезен своим трудом, а может ежедневно накачивать алкоголем все сто триллионов клеток и заваливать их на панель. Может радовать людей тонким искусством, а может всю тысячу четыреста граммов мозга направить на хитроумные преступления, как это делает Калязина…
Я бы на месте природы исправлял свои ошибки: отбирал бы жизнь у дурака и отдавал бы её человеку, достойному двух жизней.
Добровольная исповедь.
Меня подозревают в воровстве, а я хочу дать совет, как покончить с кражами на производстве. Воруют повара, продавцы, грузчики, рабочие мясокомбинатов и ликеро-водочных заводов… Почему? Да потому, что неестественно не пользоваться тем, что производишь. Какая пытка для кассирши выдавать тысячи, а самой получать сто рублей… Кстати, раньше в алмазных мастерских Амстердама вся алмазная пыль переходила в собственность гранильщика. Отсюда резюме: чтобы люди не воровали, надо им разрешить пользоваться в какой-то мере продуктами своего труда.
Следователю Рябинину.
Есть явления, неподвластные науке, и тут парапсихолог Калязина может оказаться в положении непонятого одиночки.
Моя мать была знахаркой. Она умела лечить травами, умела заговаривать зубную боль, останавливать кровь, напускать порчу…
Расскажу
Согласитесь, что подобные явления находятся за пределами науки.
Уважаемый гражданин Толстогодов!
По-моему, нет явлений, находящихся за пределами науки, — есть явления, которые наука не подтверждает. Для объяснения вашей интересной истории не хватает информации: когда это было, знаете ли вы всё со слов или сами видели, в каком состоянии возвращалась из магазина жертва этого страшного колдовства, и т. д.
Чистенько отпечатанная бумага называлась так: «Постановление о продлении срока следствия по уголовному делу по обвинению Калязиной А.С. по части 2 статьи 147 УК РСФСР». Все документы дела, аккуратно сшитые на станке в два тома, лежали перед Рябининым. Портфель готов, из него даже вытряхнут мусор — скрепки, крошки, клочки и клочочки. Можно ехать в городскую…
Но заместитель прокурора города, решавший этот вопрос, читал где-то лекцию. Зональный прокурор Васин — первая и, может быть, главная инстанция сказал в трубку глухо и вроде бы угрожающе: «Работайте, я позвоню».
Поэтому Рябинин смотрел в окно, на осень, которая, похоже отгуляла своё бабье лето и теперь стыла утрами на загустевшей земле и на жёлтых, ожестяневших листьях. Размякший за лето асфальт заколодел. Стрелы комендантских ирисов тихо готовились принять холода на свои кинжальные острия.
И промелькнуло, исчезая…
…Весну любят все, а осень — лишь страдавшие…
Рябинин не мог работать. Его фантазия, умевшая на месте преступления по опрокинутому стакану, обронённой пуговице и раскрытой книге нарисовать картину происшествия, теперь с таким же успехом рисовала визит в городскую прокуратуру. И работать он не мог. Но мысли, эти свободные птицы, свободно жили над беспокойством.
Одна из них, мысль о борьбе, зароненная Юрием Артемьевичем и вроде бы отвергнутая Рябининым, некстати — а может быть, и кстати — ожила и цепко отринула все другие. Какая связь — борьба и продление срока следствия? Видимо, есть — он верил причудливым комбинациям сознания. Разумеется, есть, потому что он схватится с зональным прокурором, с начальником следственного отдела и с заместителем прокурора города. Но зачем? За что будет схватка? Они же правы: срок следствия определён законом, и в него надо укладываться. И всё-таки он станет бороться. И всё-таки — за что?
Рябинин смотрел на берёзу, стоявшую на той стороне проспекта. Он за ней наблюдал с конца августа. Сначала она беззаботно полоскалась зеленью — и осень ей не в осень. Потом стала ровно-жёлтой, раскрашенная листочками двух оттенков: нежными, как ломтик дыни на солнце, и яркими, словно их опускали в расплавленное золото, которое вроде бы всё скатилось, оставив лишь свой цвет. Теперь же берёза держалась незаметно, испуганная необычным цветом своей кроны, — тут и ржавые разводы, и грязные потёки, и пегие кострища…