Долгое дело
Шрифт:
— Не знаю. Как и не знаю, каким образом она сквасила взглядом молоко и остановила часы.
— Я не желаю вам зла, — примирительно сказал Антимонин.
— Да и я, — буркнул Васин.
— Но, Сергей Георгиевич, скажем, остановить часы взглядом — не уголовное преступление. А вы знаете, что взятка, да ещё взятая следователем, — тягчайшее преступление, чрезвычайное происшествие в прокуратуре.
— Знаю.
— Об этом факте мы обязаны немедленно сообщить в республику.
— А как? — изумился Васин. — Написать, что следователь Рябинин объясняет взятку вмешательством нечистой силы? Детский лепет. А доказательства железные,
Рябинин всмотрелся в лицо Васина: от усталости, от острого света лампы глаза его утратили неповторимую умность. И лицо изменилось, став проще и домашнее.
— Я вас всегда не любил, — сказал вдруг Рябинин.
— Знаю, — быстро отозвался Васин.
— И всё-таки скажи мне кто, что вы получили взятку, я бы не поверил.
— Дело не в вере, а в доказательствах, — глухо ответил Васин, опуская взгляд на раскалённый стол.
— Сергей Георгиевич, ничего не добавите? — Антимонин взялся за протокол.
— Я что… арестован?
— Нет, но утром вас допросит заместитель прокурора города. Переночуйте, пожалуйста, в комнате дежурного прокурора.
Он не арестован — он задержан. От жалости — не к себе, а к Лиде — в груди опять заныл удушающий ком и пошёл к глазам. Рябинин опять поднёс руки к горлу, чтобы его перехватить.
И промелькнуло, исчезая…
…Как мы любим людей, когда нам плохо…
Из дневника следователя (на отдельном листке).
Все мы верим, что справедливость есть, и представляем её абстрактной и существующей над нами, выше нас… А где? У бога? Теперь я понимаю, откуда взялся бог… Его придумали потому, что у людей была жажда справедливости, которой не было на земле.
Нет, справедливость должна быть во мне, в тебе, в соседе, в нас… Больше ей быть негде.
Добровольная исповедь.
Хотите победить — нападайте первыми. Правым считается тот, кто нападает. Второй уже защищается. Запустите на кого-нибудь анонимку, и он походит, пооправдывается…
Кстати, принцип первого нападения закреплён законодательно. Как называется человек, который заявил в суде иск? Истец. У него, значит, истина. А как называется тот, к кому этот иск? Ответчик, он уже отвечает.
Почему Рябинин меня терзал? Он нападал, а я оправдывалась. О, карр-камень, сунь врагов моих в пламень…
Рябинин оглядел кабинетик — пустой, ночной, выстуженный. Он раскрыл окно, впустив сюда ночь с её шумом дождя и мокрым холодом. Ветер кружил листья и капли — их было не видно в неразъёмной тьме, — но ведь что-то стучало, что-то шуршало. Что-то изменилось. Он всё тот же: очки, руки-ноги… Но мир стал другим. Другая осень бушевала за окном. Другие капли бесшумно гибли, ударившись о стекло. Другие листья налипали на стены домов. А кабинет? Он бывал в нём не раз. Тот же самый. Но теперь Рябинин смотрел по сторонам, всё узнавая и ничего не узнав. Стол, освещённый лампой с металлическим абажуром, похожим на расплющенную воронку. Горбатый телефон. Жёсткие и какие-то растопыренные стулья. Толстый комментарий уголовно-процессуального кодекса, а в нём, если раскрыть, пачка в пятьсот рублей пятидесятирублёвыми
Если он хочет продержаться ночь, то нужно всё выбросить из головы. Допустим, он на дежурстве. Что он делает на дежурстве, если нет выездов? Снимает пиджак, расслабляет галстук и садится читать.
Рябинин снял пиджак, расслабил галстук, сел к столу и взял комментарий. Тяжкий том — сколько их написано? — о непорядочности людей. Теперь тут есть и о нём, о должностном лице, получившем взятку… Пока ещё далёкая тошнота сжала желудок. Рябинин отодвинул комментарий — нужно продержаться, нужно дотерпеть до утра.
Это всё козни ночи. Утром, когда сгинет осенняя тьма, разбегутся облака и обсохнут стёкла, что-то произойдёт. Например, появится человек, обладающий чувством юмора, который расхохочется, и от его смеха всё станет на свои места. Разбегутся облака, сгинет осенняя тьма, и обсохнут стёкла. Этот человек их спросит: «Что, Рябинин взяточник?» Непереваренная тошнота опять скрутила желудок. Ни о чём не надо думать. Что он делал на дежурстве? Иногда писал в дневнике.
Рябинин взял лист бумаги. Мысли пошли, как всегда они идут в горе, многочисленные, отчаянные, дёрганные… Он писал быстро, стараясь не думать, почему он тут и зачем. Начинал одну и не кончал; начинал вторую и перескакивал на третью — лишь бы заглушить тошноту. Но писаные мысли были всё о том же, поэтому желудок ела нарастающая боль. Он свернул листки и спрятал в карман. Что он ещё делал на дежурстве? Иногда звонил Лиде. Сейчас не будет, — она могла намаяться и заснуть. Лучше утром.
Но телефон позвонил сам, заглушив стонущую тьму за окном. Рябинин схватил трубку с дикой силой и сумасшедшей надеждой:
— Да?
— Аптека?
— Нет, вы ошиблись…
— Извините…
Он повернулся спиной к безжалостному свету лампы.
— Да, я тоже ошибаюсь. Есть люди, которые живут. А есть люди, которые беспрерывно совершают ошибки, потому что ищут истину. Это я про себя? Да, и про себя.
Теперь взвилась изжога, подступая к горлу разъедающей кислотой. Но изжога лучше, нет болевого спазма.
— А я считаю, что никто не имеет права сомневаться, если нет к этому повода. Беспочвенные сомнения — подлость. А-а, у вас есть доказательства… Неужели юридические доказательства сильнее разума и совести?
Сердце, стучавшее медленно и сильно, казалось, рассыпалось на мелкие сердечки, которые работают везде, во всех частях организма, — он мог считать пульс, не прикасаясь к руке.
— По-вашему, человек может честно работать, да вдруг и совершить преступление? Ха-ха! Раньше писали в романах так: «Под мягкой внешностью крылась жестокая натура» или: «Под грубой внешностью крылась нежная натура…» Ерунда. Внешность на может скрыть натуру. Это лишь оболочка, под которой всё видно.
Кажется, что сердце забилось через раз: стукнет — затихнет, стукнет затихнет. Лишь бы не остановилось.
— Я не добренький, я гуманный. Разные вещи. Да, мне бывает жалко преступников. Но я давлю в себе это, давлю! А если не буду давить, то не смогу работать…
Боль оставила желудок и перешла, как перекатилась, на грудь, сжимая её тянущей, какой-то закрученной болью.
— Разве это слабость? Да, когда я говорю с горбатым, я горблюсь, с кривым — кривлюсь, с бедным — прибедняюсь… Почему? Мне перед ними стыдно, что у меня нет горба, я не кривой и всем обеспечен. Но когда я говорю с дураком, то остаюсь самим собой…