Долгое дело

Родионов Станислав Васильевич

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Серебряная ложечка, Иринкина личная вещь, упала на кухонный пол с коротким обиженным звоном.

— Весь день из рук всё валится. — Лида повернулась к Рябинину, удивлённым видом требуя ответа.

— Устала?

— Нет, плохая примета…

Рябинин улыбнулся, принимаясь за чай. Может быть на работе, в пути, в своих следственных перипетиях — там, где подспудно и всегда что-то таилось, — он ещё мог бы прислушаться к примете. Но тут, в родных стенах, перед чашкой цейлонского чая, рядом с Лидой, разбиравшей

у раковины петельниковские грибы, его одолела уютная истома, которая прочной бронёй закрывала от всех примет мира.

— Вот слышишь? — встрепенулась Лида.

— Что?

— Крышка на чайнике звякнула…

— Неплотно закрыта.

— Нет, это домовой ворохобится.

— С чего это он?

— Его томит предчувствие.

— Лида, ты серьёзно?

— Да. — Она бросила грибы, одёрнула свой кокетливый фартучек и подсела к нему. — Домовой есть в каждой семье.

— С рожками?

— Не с рожками, а тайный дух семьи. Домочадцы его не видят, но знают, что он есть. Он хранит семью, придаёт ей какое-то своеобразие, привязывает всех друг к другу…

— Как же уходят из семьи?

— А многие ли из них стали счастливыми? Своего домового потеряли, чужой может и не принять, а у одиночек домовых нет.

— Эти бы сведения вывесить во всех дворцах бракосочетаний…

— Неплохо бы, — согласилась Лида, возвращаясь к грибам.

Её домовой Рябинина устраивал — без рожек. Возможно, он и был, потому что в командировках, в этих тоскливых отлучках, в тяжёлые или ночные часы Рябинин чувствовал его комолое прикосновение к своей груди.

И промелькнуло, исчезая…

…Тоска по родине зовётся ностальгией. А тоска по дому?..

— Наш домовой, наверное, живёт в холодильнике. Вчера там всю ночь кто-то фырчал.

— В холоде он не может. А фырчала банка сока.

— Теперь, Лида, вместо домовых телевизоры.

— Да? А вот я знаю геологов, мужа и жену, которые вместе уезжают в поле и вместе приезжают. И каждый раз видят, что мебель у них переставлена.

— Может быть, кошка? — предположил Рябинин.

Лида не ответила — она считала грибы:

— Шестнадцать беленьких. И Вадим не был бы Вадимом, если бы не пошутил. Одна сыроежка и один мухомор.

— Это символы.

— Какие символы? О, к мухомору привязана записка…

— Тебе?

— Не знаю…

Понравилась грибу-боровику Сыроежка из густого бора. Но откуда знать ему, Что она любит мухомора.

Лида опустила руки.

— Этот стишок означает, что дьяволёнка у Вадима не будет, — объяснил Рябинин.

— Какого дьяволёнка?

— Ну, этого, домового.

— Ничего не понимаю…

— Пленникова ему отказала.

— Да?

Лида опять подсела к столу, оглядывая Рябинина испуганным взглядом, словно он был этой самой Пленниковой.

— Она ему отомстила…

— За

что?

— За то, что хотел жениться из жалости.

— Ну уж…

— Серёжа, он расстроился?

— Старший инспектор Петельников-то?

— Конечно, расстроился. Он же гордый.

— По-моему, ты больше расстроилась, — хихикнул Рябинин, хотя не собирался этого говорить и тем более не собирался хихикать; это домовой его боднул, кому ж ещё.

Но Лида на эту проделку домового внимания не обратила.

— Жаль мне его…

— Ты же сама возмущалась этой женитьбой.

— Он ни в кого не сможет влюбиться.

— Ещё влюбится не раз.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую…

Рябинин оторвал взгляд от чашки, на которую смотрел с вдруг прилившим интересом и начал поднимать голову. Поднимать голову… Её ведь вскидывают разом, в долю секунды, когда хотят видеть.

И промелькнуло, исчезая…

…Бывает страшно глянуть в бездну, в пучину, в будущее, в подлую душу… А в родное лицо?..

Чего-то испугавшись — того, что промелькнуло? — взгляд свой Рябинин так и не поднял. И, как бы отстраняя от своего сознания то, чего он испугался, Рябинин неуклюже повёл локтем. Задетая вазочка рассыпала конфеты по столу радостным веером.

— Серёжка!

— Нечаянно…

— Да? Я же видела, как ты пнул локтем.

— Это не я.

— А кто же?

— Этот… Надомник.

— Кто?

— Ну, домушник…

— Боже, да ты у меня глупый.

Тогда он смело оглядел её всю каким-то окоёмным взглядом. И белый свет померк — приятная тьма, пахнувшая лесом и грибами, легла на очки. Он зарыл в фартук лицо, втягивая его запах, запах кофточки и запах её тела. Она уместилась на коленях вся, — она везде умещалась. Тишина — откуда бы вдруг? — легла за стены и за тёмное осеннее окно. Это он, домовой, приглушил соседей и уличный шум ради их сокровенной минуты…

— Так мы сидели перед первой разлукой, — шёпотом сказала Лида.

Они так сидели на раскладушке перед его собранным рюкзаком. Они тогда сидели не дыша, чтобы не вспугнуть оставшиеся минуты, — им казалось, что в тишине время идёт медленнее. И оно остановилось… Когда же он приехал на вокзал, то от его поезда не осталось даже провожающих.

— А твоё первое письмо я знаю наизусть, — шепнула Лида.

Он помнил, как писал это первое письмо. Горка скомканных листков с одной фразой, которая никак не удавалась. Я скучаю по вас… Я скучаю без вас… Я скучаю из-за вас… И даже, кажется, я скучаю по поводу вас.

— А твой сладкий вечер, — улыбнулась она ему в ухо.

Он ждал Лиду на скамеечке у её дома. С цветами и десятью пирожными. Но она не пришла, заночевав у подруги. После двенадцати ночи он стал нервно и мстительно поедать свои пирожные. Пальцы слиплись, внутри всё слиплось, хотелось воды, цветы перемазались кремом… Он съел восемь штук. Это был самый сладкий вечер в его жизни.

— Серёжа, тебе нужно лечь пораньше, — пробудилась Лида от сна ушедших лет.

— Да, завтра приведут Калязину.