Долина бессмертников
Шрифт:
— Это ты-то? — Эльвира удивилась. — Случись что, даже себе помочь не сможешь, кошачий спаситель.
— А если у него болезнь заразная? — весьма кстати вставила соседка.
— Нет-нет! — решила Эльвира. — Будь уж настолько добр, унеси его куда следует.
Не найдя путного возражения, Олег вздохнул и промолчал. В глубине души он надеялся, что авось все обойдется. Не обошлось. Приступы повторялись снова и снова. Олег начинал бестолково суетиться вокруг котенка, что-то пытался делать и тихо завывал от жалости. После приступа и котенок, и Олег отлеживались, одинаково измотанные, — только один в углу на матрасике,
„Нет, так жить нельзя, надо застрелиться!“ — именно эти слова, как уверяет Чехов, произнесла бы доведенная до отчаяния Каштанка, умей она говорить. Подобные же слова пришли в голову и Олегу. Да, стреляться не стреляться, но к крайним мерам пришлось-таки прибегнуть. Он завернул котенка в старый шарф и, чувствуя себя чрезвычайно неуютно, вышел из дому. Одна из тех непременных старушек, которые имеются при каждом дворе и которые всегда все видят, проводила его сразу ожившим взглядом и во всеуслышанье радостно заметила:
— Писака-то наш, видать, совсем уж спятил — вон уже кошками начал забавляться!
Последний в короткой своей жизни путь котенок проделал в такси. Выставив из шарфа голову, он тихо мурлыкал и с любопытством поглядывал на проносящуюся за стеклами пеструю картину улицы.
В небольшой комнатке ветеринарной лечебницы было прохладно, сумрачно, остро пахло аптекой. Кроме моложавой, видной женщины с карминными губами здесь находились старушка, елозившая старомодными очками по какой-то амбарной книге, и добродушный человек в хорошем костюме.
Женщина, улыбаясь неизвестно чему, выслушала робкие объяснения поэта и буднично сказала:
— Что ж, оставьте у нас ваше животное.
Она встала и, зайдя за перегородку, вынесла круглый, маленький, но очень зловещего вида брезентовый мешочек, словно слегка покрытый копотью. Казалось бы, что тут особенного? — но воображение, этот дар божий, сыграло с поэтом злую шутку, вмиг нарисовав кирпичные капитальной постройки трубы и султаны тяжелого жирного дыма над ними, бесконечные ряды бараков, колючие ограждения, а на переднем плане — видимую почему-то со спины фигуру в черном мундире с овчаркой на коротком поводке… Олег попятился и, со страхом глядя на этот мешочек, забормотал:
— Вы знаете… извините… а может, в другой раз, а?
— Мужчина! — презрительно покривились карминные губы. — Кота в мешок затолкать не может!
— Я… я боюсь, — чистосердечно признался поэт. — Я как-то, знаете, не привык…
— Чудак! Ничего страшного: самое обычное умерщвление, — приятным басом вклинился мужчина в костюме. — Дайте я его.
Он подхватил спеленатого котенка и с ловкостью, долженствующей, видимо, выказать в нем настоящего мужчину, отправил его в мешок, который женщина тут же затянула шнурком и повесила на гвоздик.
— Он не привык! — оскорбленно сказала она. — А мы что же, убийцы, если сидим здесь?
Она была права, тысячу раз права. Поэту хотелось провалиться сквозь землю.
— Фамилия? Адрес? — подала голос старушка, за все время так ни разу и не поднявшая головы.
С угодливой поспешностью Олег сообщил требуемое и выскочил вон. Только отмахав не менее квартала, он несколько пришел в себя и стал дрожащими руками отыскивать по карманам сигареты. Уши его
Несмотря на теплый вечер, Олега слегка морозило. В ушах стоял гуд, среди которого, словно назойливый писк комара, гнусаво звенело одно лишь слово: „Умерщвление… умерщвление…“ — „Ах ты чертовщина! — поэт даже приостановился. — Умерщвление… Не убийство, а именно умерщвление. Оказывается, самое главное — найти слово, и тогда совесть останется спокойной, сберегутся нервы (а они не восстанавливаются!), будет соблюдено приличие. Вот поэтому кошек и собак умерщвляют, но — боже упаси! — отнюдь не убивают, лабораторных животных — усыпляют, пушного зверька — добывают, свинью к празднику — колют, буренку — забивают. И только человека… э нет — как раз тут-то простор для уклончивых слов и обесцвеченных понятий чрезвычайно широк. Скажем, восставшая провинция умиротворяется, приговор приводится в исполнение, партизаны обезвреживаются. Или еще так: уважаемые коллеги, что касается неполноценных рас, то в отношении их придется в будущем прибегнуть к эвтаназии…“
Забрезжили кое-какие мысли, обозначились пока еще призрачные, как паутина, параллели и мосты, где-то совсем вдали, словно ворчащая и посверкивающая за горизонтом туча, начало намечаться некое обобщение. И уже становились ощутимы первые признаки знакомого, слегка подзабытого лихорадочного возбуждения, но тут перед Олегом пронзительно взвизгнули тормоза.
— Эй, на посту стоишь, что ли? — рявкнули из брезентовой глубины газика. — Садись, старик!
Дверца распахнулась — за рулем громоздился бородатый, черный как жук верзила с волосатыми ручищами. Наверно, только лишь по знакомому орлиному носу, голубым глазам да еще широченной улыбке и узнал Олег старого товарища по университету — геолога Валерия Афтэкова.
— Шофер заболел. А тут срочно в управление! Пришлось сесть за баранку! — Афтэков говорил, словно командовал на плацу. — Завтра обратно в поле. Что мы там сейчас нашли — это же прямо турецкие сказки! Сезам, откройся! Запарка поэтому дикая. Но я не я, если через пару-тройку лет наше месторождение не прогремит на весь Союз! Ну, а ты как? Живем в одном городе, а видимся мельком раз в три года.
— Так себе… — Олег уныло глядел на летящую под капот дорогу. — А говоря точнее — неважно…
— Ну-у, то-то я гляжу, стоит у обочины, как птица марабу. Случилось что-нибудь?
— Да как сказать…
Он помолчал и вдруг, сам того не ожидая, качал рассказывать про котенка, чувствуя в то же время, насколько чепухово все это должно выглядеть со стороны, ибо связать умерщвление котенка с эвтаназией можно только средствами поэзии.
— Котенок? Блажь! — громыхнул Афтэков с прямотой истинного полевика. — С жиру беситесь, товарищи горожане!
— Останови машину! — Олег вспылил скорее приличия ради, чем искренне, на это у него сейчас просто не было сил. — Не желаю я с тобой общаться!