Долина Солнца
Шрифт:
У него кружилась голова, казалось, улица переваливается с боку на бок, но все же Сартейн твердо стоял на ногах.
Джон Поул тоже сумел устоять, и хотя на его голубой рубахе расплылось кровавое пятно, из дула его револьверов по-прежнему вылетали танцующие огненные цветы. Выстрелы гремели, а Сартейн шел вперед, стреляя снова и снова. Медленно, на неверных ногах он наступал на Поула. В какой-то момент он заметил, как пуля зарылась в пыль за спиной бандита. Промахнулся, подумал Сартейн, даже не осознавая, что выстрел прошил бандита насквозь.
Сартейн с удивлением смотрел, как Поул упал на землю,
Джордж Нолл таращился на него выпученными, полными ужаса глазами, его отечное лицо побледнело. В руках он все еще держал винтовку и теперь изумленно переводил взгляд с нее на Сартейна и обратно. И тут Джим Сартейн наставил на него шестизарядник и трижды выстрелил.
Пули угодили Ноллу в выпирающий из-под рубахи живот, толстяк привстал на цыпочки, бормоча что-то окровавленными губами, и тяжело рухнул на засыпанный сеном земляной пол.
Сартейну показалось, что ноги его вдруг стали ватными, и в следующий момент пол ударил его по лицу. Последнее, что ему запомнилось, был привкус земли и сена во рту и топот бегущих ног.
Он очень долго был без сознания, а затем вдруг увидел яркий дневной свет в окне, услышал жалобный скрип водокачки и напевающий что-то женский голос. Он лежал в чужой постели, и его рука, покоившаяся на покрывале, казалась гораздо белее, чем когда он видел ее в последний раз.
Дверь открылась, и он встретился взглядом с Кэрол Квартерман.
— Слава Богу! — воскликнула она. — А уж думала, ты никогда не придешь в себя! Как ты себя чувствуешь?
— Я… не знаю. Чей это дом?
— Доктора Хассета. Он мой дядя и твой врач, а я твоя сиделка. Из тебя вытащили четыре пули — две винтовочных и две револьверных. По крайней мере, так утверждает дядюшка Эд, хотя, я думаю, он вряд ли может отличить одни от других.
— А Нолл?
— Он мертв. Сначала ты просто задел его, а уж потом стрелял в него три раза. Джон Поул тоже мертв. Ты… убил его.
— А что там еще была за стрельба?
— Это стреляли Холи Уолкер и отец. Они прикончили Ньютона и Фаулера, когда те бросились на подмогу Поулу. Отца немного задело, но ничего серьезного, а у Уолкера ни царапины.
— А что с Мейсоном?
— Ему повезло больше других. Его задело трижды, когда стреляли в других, но оказалось, что у него всего лишь содрана кожа. Все поселенцы снова вернулись в каньоны, и даже Стив Бейн не нашелся, что сказать.
— И давно я здесь лежу?
— Неделю, и настраивайся на длительный отдых. Дядюшка Эд говорит, что тебя нельзя перевозить и что по крайней мере недели две ты должен лежать в постели, а я — оставаться при тебе, сиделкой.
Сартейн усмехнулся.
— Сиделкой? Я-то не возражаю, но вот что скажет Стив Бейн?
Она пожала плечами.
— Он вернулся к себе на ранчо, и теперь голова у него будет болеть совсем о другом. Поул угонял скот, клеймил часть животных принадлежавшим
Очевидно, он ненавидел меня, но кроме того, когда стали разбирать его бумаги, нашли кое-какие подсчеты. Выяснилось, что он собирался скупить хозяйства после того, как большинство людей погибнет в ходе междоусобицы. Ты начал задавать всякие вопросы о его деятельности, и оказалось, попал в точку. Как ты и предполагал, только у него было достаточно денег, чтобы извлечь пользу из всего этого.
— А о Паррише что-нибудь известно?
— Точно никто ничего не знает. Оставив Мейсона, он вернулся на ранчо, видели, как он разговаривал с каким-то ковбоем. Возможно, это был Поул. Должно быть, Парриш застал его за кражей скота, но об этом мы уже никогда не узнаем.
Джим Сартейн смотрел в окно на залитую солнцем улицу. Отсюда ему был виден желоб водокачки и два одиноко стоящих дерева. Какой-то человек, присев на край тротуара, что-то строгал. Пробежал малыш, догоняя укатившийся мячик. А еще дальше, у коновязи, терпеливо переступала с ноги на ногу лошадь, отгоняя мух.
Тихая, мирная улица. Когда-нибудь весь Запад станет таким же, как Гила-Кроссинг…
ШАМАНСКОН КАПИЩЕ.ПРИКЛЮЧЕНИЯ КОЛЮЧКИ КИДА
Колючка Кид пребывал на редкость в благодушном настроении, и даже недавняя кончина сеньора Фернандеса, известного под кличкой Туз, не омрачала его мыслей, представляясь чем-то очень далеким. Конечно, если бы это его револьверы проложили тому дорогу в ад, он бы, пожалуй, поостерегся — ему-то был хорошо знаком нрав четырех братьев Фернандесов.
Но не он стрелял в Туза. В тот роковой момент он попросту сыграл роль перста судьбы, и если бы не та его шалость, проворные пальцы старшего Фернандеса, возможно, и по сей день тасовали бы карточную колоду, и он, как всегда, стриг бы всех подряд, сидя за карточным столом в «Кантике».
Никто из тех, кто знал Кида, не сомневался: юмора у него хватало. Это помогало Киду проще относиться ко многим вещам, даже таким серьезным, как игра в покер. Но вот о чувстве юмора у Мартина Джима (его называли так потому, что он был вторым из двух Джимов Мартинов, обосновавшихся в Арагоне) следовало бы рассказать особо. Вообще-то с чувством юмора у него было все в порядке, но только на покер оно никоим образом не распространялось. Мартин Джим был рослым, мускулистым парнем, который никогда и нигде не появлялся без револьвера.
В тот памятный день, незадолго до своей смерти, Туз сидел за карточным столом, играя по маленькой с Мартином Джимом, Колючкой Кидом, Патом Груеном и странствующим старателем по прозвищу Шкура. Будучи по натуре человеком наблюдательным, Кид подметил, с какой ловкостью руки сеньора Туза тасуют карты, он также принял во внимание результаты последних партий и, когда очередь сдавать дошла до Туза, под благовидным предлогом выскользнул из-за стола. Прочие же, менее искушенные и более доверчивые, остались в игре, в результате которой горка фишек перед Тузом выросла до неприличных размеров.