Дом проблем
Шрифт:
— Ваха, Ваха, — Мастаев едва приходил в себя, перед ним с пластмассовым стаканом воды сидел на корточках Кнышевский. — Хе-хе, очнулся?
— О-о, башка, — за голову схватился Мастаев.
— Она пустая, ничего не будет.
— Эй вы! — вновь спугнул их злобный окрик, в обрешеченном окне черно-бородатая морда. — Еще одно движение, и посажу на цепь. Понятно?
Почти до вечера сидели не шелохнувшись, пока им не доставили пластмассовую коробку, а в ней сплошь яства и даже по сто грамм коньяку и по одной сигаре, так что после ужина узники несколько осмелели,
— Ваха, нам надо держаться вместе, а ты душегуб.
— В том-то и дело. Вы, Аполлоныч, кадровый военный, русский офицер, княжеских кровей, нюни распустили.
— О-о, какой я дурак?! Болван! И если б историю не знал? Разве может быть нравственным общество, где правят негодяи и невежды?
— Бросьте свой треп, это не Дом политпросвещения и тем более не «Общество «Знание». Лучше скажите, что происходит? Деньги? У вас отбирают деньги? А я, нищий дурак, при чем?
— Пока сам в догадках. Впрочем, позже объясню.
— А позже не будет поздно?
— Не знаю, — от злости скрежет зубов. — Скажу одно: сегодня мы подписали просто протокол о намерениях.
— А «итоговый протокол» готов?
— Видимо, готов.
— Да, «Образцового дома» — нет, «Дома проблем» — тем более нет, и выбора у нас нет.
После долгой, долгой паузы Митрофан Аполлонович сказал:
— Должно быть еще одно «представление», когда мы подпишем иные бумаги, — он в упор глянул на Мастаева и, как-то жалко ухмыльнувшись, приговоренно продолжил: — Сам знаешь, подпишем… Вот дальше, если этот «итоговый протокол».
— То есть приговор, — перебил Мастаев.
— Ай, если это все на высшем уровне, то без проволочек. И они должны вновь объявиться через день-два, максимум — три.
— Честь погребенным в гроте! — вроде не унывает Ваха. — Хотя бы на родной земле.
Наступило уныние, которое нарушил более молодой:
— А если?
— А если с ходу не получается, то у нас есть шанс существовать. Даже не один год, может, здесь, а есть еще варианты.
— Вы это уже проходили, — прозвучал не вопрос.
Кнышевский уронил голову.
Кнышевский и Мастаев. Русский и чеченец. Православие и ислам. Огромная мировая держава и маленькая клокочущая территория. Зрелый человек и вступающий в зрелость. Офицер и сержант. Эрудит, за спиной которого «Общество «Знание» и колоссальный государственный ресурс и самоучка, узаконенный тем же государством дурак, террорист. Сверхбогатство и нищета. Триумф и трагедия. Жизнь в роскоши и жизнь в нужде. Поводырь и ведомый. Хозяин и работник. Победитель и проигравший. Драма и фарс. Потому что один грот, единая судьба, единая Россия, един мир, как и един Бог!.. И что должны думать люди, приговоренные к смерти другими людьми, а не Богом? Наверное, грезить о райских кушах, о будущем вселенском блаженстве и всепрощении, о равенстве и справедливости в Судный день, в конце концов о парадоксе мира людей, нарушающих законы, зная, что их не нарушить, ибо что посеешь, то и пожнешь. Однако только не это: вместо величия — кандалы, вместо славы — тьма, вместо силы —
В основе трагедии только сатира. И все разговоры о достижениях становятся жалкими. Если итог жизни человека определяют такие же человеки, то какова горечь поражения, потери, разочарования и нереализованности по иронии судьбы бередит кровь тех, кому завидовал мир?!
.. Кнышевский сломлен, раздавлен. В припадке безумия он бьется головой о стену. А Мастаев, хоть и держится пока, все мечется по гроту, повторяя одно и то же:
— А я за что? При чем тут я? Что они хотят с меня, нищего, к тому же дурака, взять?
Так продолжалось не одни сутки, а уже третьи на исходе, как они встрепенулись, словно по команде вскочили, бросились к замурованному окну, через щель которого можно было определить день на дворе или ночь — ночь, а вертолет прилетел, словно страшное всепожирающее чудовище явилось проглотить их, уже будучи проглоченными другим, менее сильным чудовищем.
Однако пока пронесло. Даже двигатель не выключали. Наверное, что-то разгрузили-погрузили — это догадки узников, а мысль иная: «с ходу — не получилось», у них еще есть шанс жить, хоть как-то жить. Оба сразу воспрянули духом и крикнули охране:
— А нельзя ли коньячок и сигары?
— Не доставили, — был ответ, а потом: — Хватит болтать, спать пора.
Теперь не спалось, ведь жизнь в любой ипостаси желанна. А парадокс ситуации в том, что, как любой узник, они мечтали выбраться из заточения, а теперь, наоборот, каждый час и день давали им надежду хоть на какой-то жизни срок.
Через восемь дней повторилось почти то же самое представление, с теми же декорациями, умыванием, костюмированием, да, как понял даже Мастаев, суть была несколько иной. Ибо даже Кнышевский, хоть и вынужден был исполнить все указания, но при этом позволил себе пару раз в адрес бывших партнеров съязвить.
В этом плане узники попытались выступить в некоем тандеме. Вместе с тем операцию проводили тоже не профаны, и они как бы ненароком подсунули Мастаеву какие-то документы, и тут же:
— Ах, нет-нет, это вы не должны подписывать, чуть не ошиблись.
А Мастаев, думая, что это он ошибся, еще более всмотрелся, даже выросшим грязным ногтем эти нули обсчитал. И все завершилось, вновь они в гроте, а Ваха в шоке:
— Девять нулей?! Ведь это миллиард! Миллиард!.. Вы миллиардер? Вы олигарх? НПЗ и Старогрозненское месторождение. И для кого война, а для кого.
— Замолчи, замолчи! Теперь я нищий, все потерял.
— Так это прекрасно! — декламация в тоне и жестах Мастаева. — Вы, впрочем, как и я, изначально были и вновь стали истинным пролетарием, которому нечего терять, кроме своих цепей! ПСС, том.
— А-а, я тебе дам ПСС, ты у меня получишь том, — визжа, бросился Кнышевский на Мастаева.
Эта схватка закончилась тем, что их вызвали обоих, здорово избили. К тому же еще одна неприятность — ожидаемых коньяка и сигары, как после прежнего представления, не было.