Дом проблем
Шрифт:
— Какой офицер? Дерьмо!
— Вы богатейший человек. Хозяин империи. Один замок в Москве чего стоит.
— Молчи! Этот цветущий мир — был пустыней, а жизнь оказалась бессмысленной. А этот замок — как дом смерти, как лабиринт с исполинскими стенами, по которому я боялся ходить. Все, что я мог, — создавать для себя новые проблемы и ожидать постепенного приближения краха своего.
— Вы же гигант, — как мог старался поддержать Мастаев. — Посмотрите, сколько техники, сколько военных охотятся за вами.
Эти слова подстегнули Кнышевского. Он отпрянул от березки, под ними, словно на ладони,
— Светает, — подал голос Ваха. — Отсюда нас заметят.
— Их оружие нас уже не достанет, — как военный, вновь стал рассуждать Кнышевский.
— Могут вызвать вертолеты, если уже не вызвали.
— Ты прав, — повыше стал тон Митрофана Аполлоновича. — Надо подкрепиться. Провизию я сберег, — все же он старший, командир. — Что впереди?
— Сейчас переход не тяжелый — пологий, с кустарниками, но затяжной. И до зари мы должны его преодолеть. А там нас с земли уже не видно.
— Вперед, — наспех перекусив, первым вскочил Кнышевский, тут же замялся и, пытаясь разглядеть глаза напарника: — Может, развяжемся, по отдельности. Так будет легче.
— Нет. Все одно.
— Это верно. Тебе без меня. Впрочем, и мне без тебя. «Мы станем гражданами, как станем борцами, не позволяющими помыкать собою, как быдлом, как чернью. Новая борьба нарастает, неизбежно нарастает. Мы сплачиваем свои, пусть еще не густые ряды для грядущих великих битв». [194] ПСС, том 20.
— Может, о Боге вспомним? — перебил Мастаев.
— Но-но-но! — Уже виден на фоне светлеющего небосклона указующий перст Кнышевского. — С той швалью, — теперь он указал вниз, — только по-ленински, по-коммунистически, с классово-революционной беспощадностью и террором. Вперед! Только вверх!
194
В. И. Ленин. Падение крепостного права. ПСС. Т. 20 — С. 141–142.
— С Богом! — по-чеченски сказал Мастаев.
— На Бога надейся, а сам не плошай, — процитировав вождя, как-то воспрянул Кнышевский.
Однако этот запал быстро угас. Этот переход не очень опасный. И если Кнышевский сорвется, то потянет за собой Мастаева. Да Митрофан Аполлонович, хотя и обессилел, а жить еще хочет: просто ложится тяжело дыша, а Ваха дергает его сверху, призывая к борьбе, торопя. Потом уже кляня и матеря. Кнышевский поначалу еще огрызался, но скоро и на это у него сил нет. Все чаще и чаще его остановки, все короче и короче их переходы, а рассвет неумолимо настает. И уже небо светлое, голубое, прозрачное. Если солнце из-за гор выглянет, то их наверняка увидят.
— Быстрее, быстрее, — дергает Ваха веревку и раз пригрозил ножом: — Я сейчас ее перережу.
— Режь! — в отчаянии застонал Кнышевский, аж слышен скрежет зубов.
— У-у, осел! — и Ваха из последних сил потянул. Несколько минут он буквально тащил его за собой, а Митрофан Аполлонович от такой заботы совсем раскис,
— Я не могу. Ваха, не судьба.
— Не судьба? О какой «судьбе» вы говорите? — словно не партнеру, а вверх, горам, со злостью закричал Мастаев. — Разве вы это проповедовали в Доме политпросвещения? Или «Образцового дома проблем» уже окончательно и бесповоротно нет и не будет. Выборов более нет, а «итоговый протокол» навсегда готов? Мы рабы, воспитанные в люльке-качалке, и кроме пролетарских цепей более ничего не имели?.. А ваши миллиарды, заработанные на чеченской войне?.. Что умолкли?
Вначале была тишина, только легкий, прохладный, щекочущий слух высокогорный свист неугомонного ветра. И тут Ваха ощутил снизу некоторые движения, так что веревка совсем ослабла, и следом злой рык: «Э-э-у», — словно хищник-чудовище снизу настигает, вот-вот ногу оттяпает, всего проглотит. От испуга Ваха торопливо пополз. И когда даже не то что сил, а просто воздуха не хватало, и он почти задыхался, его залитый потом взгляд выхватил скудные корявые ветви низкорослых елей, что приютились на второй, очень узкой террасе, он сделал отчаянный рывок и, ощутив под собой горизонтальную поверхность, пал ничком. И пред ним, в упор, от его воспаленного дыхания покрывшаяся испариной черная, холодная, равнодушная, как вечность, каменная стена, от неприступного величия которой стало не по себе. Ваха повернул голову — красочный, сочный мир утреннего Кавказа разлился перед ним во всем великолепии. Он так хотел бы долго-долго любоваться этой упоительной панорамой, как перед глазами, будто из ада, протянулась грязная с кровавыми царапинами и черными корявыми ногтями лапа.
— Помоги, — как из преисподней, услышал Мастаев шипящий и все же хорошо знакомый голос. Боязливо он протянул было руку помощи; брезгливо отдернул и только тут увидел, что и его рука такая же грязная и в крови. Эти руки крепко сцепились, и тогда появилась голова: выкрашенные в каштановый цвет волосы Кнышевского совсем обесцветились, как его прошлая жизнь, а снизу сплошная седина под стать его изможденному, постаревшему лицу. И только в глазах жизнь, ибо он тут же выдал:
— Врагу не сдается наш гордый «Варяг».
— Ага, — не без сарказма поддержал Мастаев. — И Ленин, такой молодой, и юный Октябрь впереди.
Почти в обнимку, ощущая учащенное дыхание друг друга, они повалились на узкой террасе, глядя в бездонное голубое небо:
— Кстати, — нарушил молчание Кнышевский, — сейчас, по-моему, октябрь месяц.
— Судя по погоде, середина октября: скоро грянут морозы. А к чему вы это?
— До конца года векселя могут быть лишь на моем имени.
— У-у, — взвыл Мастаев. — Вы вновь о деньгах?!
— Деньги правят миром.
— Ну, тогда заплатите, чтобы нас отсюда вызволили. Где ваши векселя?
Надолго замолчали. Теперь глядели на крутую, почти вертикальную, узенькую тропку в скале. Ничего объяснять не надо: обратной дороги нет. А лезть вверх тоже сил нет: и страшно, и опасно. А тут солнышко вдруг скрылось за тучкой. Сразу стало холодно, мрачно, тоскливо, и Ваха не совсем бодро выдал:
— Этот переход не долгий, всего метров двести.
— Я не смогу, — как окончательный приговор грустно выдал Кнышевский.