Дом проблем
Шрифт:
После таких размышлений надо быть самоубийцей, чтобы пойти воевать почти что голыми руками против современной военной техники. Однако Ваха, похоронив рядом с дедом и мать, уже твердо решил: он будет сражаться за Родину, за свободу. И тут, неизвестно как, ему подбросили письмо. Почерк до боли знаком:
«Тов. Мастаеву В. Г. Уважаемый Ваха Ганаевич! Примите мои искренние соболезнования. Баппа — прекрасная женщина, труженик, истинный пролетариат, Человек с большой буквы. Достойна светлой памяти и памятника.
— Мерзавец! — Мастаев, скомкав, выбросил послание.
Еще один день он провел в родном селе, пытаясь выяснить, кто доставил
Жить, а тем более воевать в горном лесу — нелегко. Только какая-то великая сверхидея может заставить современного человека находиться постоянно в лесу, рискуя даже зажечь огонь, зная, что моментально появится авиация. Эта идея была. И это конечно же не Ленин, про которого Мастаев ни разу в лесу не вспомнил. Зато производная идей Ленина и коммунизма была, ибо он почему-то частенько вспоминал уроки литературы в школе, когда их не раз заставляли писать сочинение, так сказать, на свободную тему: есть ли место подвигу в вашей жизни?
Вот была идеология советского строя! И они писали сочинения про Павликов Корчагина и Морозова, про Асламбека Шерипова и Ханпашу Нурадилова, про «Молодую гвардию» и строителей БАМа, и целину. А кто же герой этой чеченской войны? Может быть, он, Ваха Мастаев, и весь их отряд в тридцать человек?
Какие же они герои? Так, несколько раз нападали на колонны и блокпосты. Постреляли и сами понесли большие потери. Бежали. Только вот теперь он таскает не дедовскую берданку — развалилась, а трофей — ручной пулемет, и никакой гордости от этого тяжеленного груза, что приходится таскать по горам, он не испытывает. Наоборот, все хмуро, серо, голодно, холодно. А красивые родные горы и леса? Да, они родные, до того родные, что ты, как загнанный хищниками, собаками и охотниками олень, все бегаешь по кругу, только по периметру своей территории, а за нее боишься ступить, ибо там неведомый мир, не твоя территория. Хоть ты и в облике человека, а законы леса приходится чтить, понимая, что ты не хищник, тем более не герой, а всего лишь дичь, жалкая, хилая, изголодавшаяся, на подножном корму дичь, в которую целятся из всех видов оружия.
Тем не менее Мастаев и его отряд как бы огрызаются, изредка совершают довольно рискованные и дерзкие вылазки. Однако это, по мнению Мастаева, совсем не подвиг и геройство, ибо они не доставляют могучему противнику сколько-либо ощутимого урона, а лишь могут немного пополнить свой боевой и пищевой запас. Словом, это некая партизанщина, но без романтизма и подвига в нем. Зато герои есть. По крайней мере, таковыми себя некоторые ощущают. Это то ли случайно, то ли нет, а в период очередной вылазки на краю леса Ваха неожиданно увидел своего родственника-односельчанина — Башлама. [153] Вот кто под стать имени окреп, возмужал, вырос — полевой командир, бригадный генерал. Чем не герой?! И его отряд по лесам не прячется. У них транспорт — открыто перемещаются. У них форма, деньги и еда, вроде натовские. А вот оружие — российское, печенье и шоколад в сухпайке — адрес изготовителя: г. Мытищи, Московская обл.
153
Башлам (чеч.) — грандиозная вершина, гора.
— Ваха, — по-родственному беспокоится Башлам, — войди в мой отряд, у нас регулярная армия, снабжение. А лучше, уходи домой, больше толку будет.
— Нет у меня дома, — злится Мастаев, — сам знаешь, разбомбили.
— А чуланчик в городе?.. Посмотри на себя, на своих ребят, — отощали, обросли. Ни еды, ни патронов.
— Ты подсоби.
— Чуть помогу. Но ты пойми, у нас, как в армии, все строго на довольствии.
— На чьем довольствии?
— Ваха, не задавай ненужных вопросов. Я солдат
— А я чеченец и защищаю Родину.
— Дурак ты, — был ответ не младшего родственника, а старшего военного. — Вот, чем могу, — он дал Вахе паек, боезапас и зачем-то карту и приложение к ней.
Вот где масштаб! Оказывается, на небольшой территории Чеченской Республики разворачиваются грандиозные военные действия. У чеченской армии есть несколько фронтов — от юго-восточного до северо-западного, и столько же штабов, командиров, генералов. Ну, это миф, мечты, можно сказать, «болезнь роста». А вот российские войска. Неужто забыли историю? Как покоряли всю Европу, весь мир. Или, не покорив горы Гиндукуша в Афгане, они уже не могут одолеть и Кавказский хребет? Тоже создали Центральный фронт, Восточный, Юго-Западный, словно Отечественная война (1941–1945), и, благо не описались, — 2-й Белорусский фронт, либо 1-й Украинский.
И все же это война, а для Вахи Мастаева — настоящая бойня. Их отряд попал в засаду — кто-то погиб, попали в плен. И почти в ту же ночь, прямо в лесу, во время сна, прямое попадание ракетой, словно навели. От десяти соратников ничего не осталось. Сам Ваха тоже ранен, но не очень тяжело, и он еще держится и пытается товарищей поддержать. И тут удар. Это не ракета, это похлеще, по психологии, прямо в душу. И это не навели, а привели: средь густого, непролазного леса у его изголовья, как проснулся поутру, еще не успело промокнуть от мелкого, непрекращающегося позднеосеннего дождя знакомое послание: «Мастаеву В. Г. Ругаю тебя ругательски, ты ведешь себя по-ребячески. Наш «Образцовый дом — дом проблем» под угрозой существования. Спасай себя и наш «Образцовый дом», иначе будут еще более сложные проблемы. С комприветом» (без подписи).
Это был удар, коварный удар. Ибо Мастаев знал, что Кнышев, точнее, Кнышевы, контролируют почти все. Но ведь не в этом лесу, не в таком малочисленном отряде, где все преданны друг другу.
Ваха не знал, кого заподозрить, кого обвинить в предательстве. И пока он это выяснял, уже наступила зима. Днем, во время затяжных переходов, или, охотясь для пропитания, он обо всем забывал, а вот ночью, от бессилия, от отчаяния, он самым близким уже не верит. И ему стало плохо. По симптомам, он сразу понял — в физически, а главное, морально ослабленном организме бациллы стали брать верх. Как он знал, спасение лишь в одном: еще выше уйти в горы, в родной Макажой, а там пасеки, у кого-то должны быть пчелы и мед.
Не только пасеки, даже людей в Макажое нет. Кто, как Баппа, погиб, кто бежал, кто без вести пропал. Лишь один древний-древний старик еще живет в селе, оставили доживать свой век. А Ваха пошел к себе. Дома, как такового, нет, просто большая комната, где стояло фортепьяно Марии, как-то было приспособлено под некое жилье. Здесь он попытался кое-как заделать большие щели, под вечер разжег печь. Чувствуя, как подбирается знакомый для туберкулезников озноб, он лег спать. И что такое? Вначале он подумал, что к ночи, как обычно, стал говорливее соседний водопад, а потом все явственнее иной нарастает вой и даже запах — знакомый, сладкий запах детства, когда дед Нажа его сажал на колени и медом кормил. Ваха вскочил, зная, что иного нет, подошел к инструменту: в нем несчастные, покинутые людьми пчелы оборудовали жилье!
Удивительное дело, да пчелы словно узнали его. Конечно, когда Ваха вторгся в их пределы, то есть открыл крышку фортепьяно, пчелки изрядно пожалили его, но то было ровно столько, сколько необходимо было яду для борьбы с недугом. А меду так много, прямо растекся по днищу. И Ваха весь день только этот цветочный нектар потребляет. А по ночам, как учил дед, вдыхает аромат улья. И все это так целебно, так натурально и гармонично с природой, что какая-то кристально чистая мелодия, словно фортепьяно Марии звучит, заиграла весело в его душе. И он расцветал, он чувствовал, как оживает, и, как бы боясь это сглазить, только изредка мельком смотрелся в осколок большого зеркала. И не надо было иного видеть, лишь глаза: они уже неким озорством светились, и майским солнцем на щеках румянец, а на душе — сладость, даже в войну. Вот что может сделать мед, природа, мирная жизнь!