Дом ярости
Шрифт:
Родольфито Кортес ликовал. Он возродится. Даже аппетит проснулся. Посему нашел себе местечко за столиком, занятым двумя незнакомцами: Батато Армадо и Лисерио Кахой, парочкой гигантов, тайных протеже магистрата, его скромных и молчаливых телохранителей. Рядом с ними, в абсолютном молчании, он прослушал голос баритона, проникся словами сеньоры Альмы и смирился с тем, что будет пить аперитив, пролагающий дорожку к обеду, позволяя течь времени, что приближает столь желанную для него минуту, когда он возляжет с Францией на ее ложе, как раз там, где он сидел рядком с Ике, там, где он был унижен, где его унизила сама Франция, напомнив об ограблении на Девятнадцатой улице. Это унижение усилило не только его негодование, но и похоть: он еще сильнее возжелал Францию, он возжелал
К этому моменту у него уже завязался разговор с двумя шкафами за столиком. Они и в самом деле представляли собой индивидов достаточно корпулентных и прямоугольных. С лицами плохих парней, подумал Родольфито. Они сообщили, что работают шоферами в министерстве юстиции, что магистрат для них как отец родной.
— А вы? — спросили они него. — Вы юрист?
— Я — биолог, — ответил Родольфито. — И жених Франции Кайседо Сантакрус, старшей дочери магистрата.
Телохранители выслушали эти слова с явным недоверием: почему же он в таком случае не обедает с семьей магистрата? Но спрашивать не стали, однако вопрос вроде как повис в воздухе. Он явственно читался в глазах гигантов, в непроизвольном движении губ, выдающем разочарование. Родольфо Кортесу не хватило времени придумать ответ на этот невысказанный вопрос: во-первых, официанты стали разносить блюда, а во-вторых, на остававшийся свободным стул плюхнулся Рикардо Кастаньеда, жуткий братец ужасного Ике Кастаньеды.
В ту же секунду официант поставил тарелку перед Рикардо, который поприветствовал телохранителей кивком, а Родольфито — дружеским хлопком по плечу.
— Не бойтесь, — зашептал он бедняге, не положив в рот ни кусочка, — я совсем не такой, как мой брат.
Родольфо Кортес окаменел, остановив вилку и нож на полпути к дымящейся тарелке.
— Более того, — продолжил Рикардо с самым искренним видом, — приношу вам свои извинения, если вдруг братец был с вами груб. Мне прекрасно известно, что вы не кто иной, как молодой человек моей кузины, и даже никак ее официальный жених? Не тяните резину, ясно? Потому как должен вам сообщить, что Ике с самого детства из-за Франции помирает. Та детская любовь просто с ума его сводит. Дома-то мы вообще за него переживаем; мама подумывает обратиться к специалисту. Я знаю о том, что случилось между вами сегодня утром. Ике велел вам испариться, так? Ике уже многих испарил, должен вам сказать, но сегодня он огорчился. Несмотря на темперамент, обычно он сожалеет о своих глупостях. И сегодня пожалел, клянусь. Франция сама назвала его безумцем. И сама попросила его не вмешиваться в ее жизнь. Не так давно, в столовой. Нет-нет, не вставайте. Позвольте, я вам все расскажу. Я своими ушами слыхал тот нагоняй, который Ике от нее получил, и совершенно заслуженно. А мой братец именно что сумасшедший, я абсолютно согласен с таким диагнозом. Представляете, выслушав слова Франции, Ике не внял им и в себя не пришел, а скорее наоборот, рассвирепел, как и всегда. И покинул столовую, не прощаясь. Ике ушел. Ушел с юбилейного торжества, говорю я вам. Мы с Францией пошли вслед за ним, но когда выглянули на улицу, бедняга Ике уже упорхнул на своем «харлее». Это мой старший брат, но посмотришь на него — ни дать ни взять младше моих сестренок будет, понимаете? Ага, а что я здесь делаю? Франция-то в столовую не вернулась; она попросила меня вас найти и сказать, что будет вас ждать в гостиной.
— В гостиной?
— Она хочет рука об руку войти с вами в столовую, где вы займете то место, которого достойны, место ее жениха, будущего мужа. Однако я вынужден еще раз просить у вас прощения за своего брата, за все его безумства. И даю вам совет: не обращайте на него внимания — так будет лучше для вас.
Ни тот, ни другой так и не прикоснулись к тарелке. Родольфо Кортес внезапно встал, застегнул на все пуговицы пиджак и пошел прочь, направляясь в зал. Рикардо же помчался в столовую, а телохранители подвинули к себе нетронутые тарелки и принялись за добавку.
— Бьюсь об заклад, — сказал Лисерио Каха, — что этого жаболицего только что заманили в ловушку.
Батато Армадо только пожал плечами.
Франции в гостиной не было.
А были только две дымящиеся сигары. Из дальних углов на Родольфо
Воспоминание об Ике заставило Родольфито напрячься. Он уже достаточно далеко отошел от дверей этой монументальной залы, уставленной колоссальными креслами, когда вдруг ощутил, как от леденящей кровь паники волосы на макушке встают дыбом, и слишком поздно понял, что это сработал инстинкт, предупреждающий об опасности. Молодой человек метнулся было в сторону, хотел бежать, но тут из-за буфета на него выпрыгнула какая-то тень и перехватила его на лету — точь-в-точь как ягуар молниеносно бросается на беззащитного олененка.
Ике обхватил Родольфито со спины, скрутил ему руки и потащил в самый дальний угол, где его ожидал старинный сундук тисненой кожи — из тех, что использовались в Колонии для транспортировки белья на мулах с берега моря и на вершины Анд.
Послышалось прерывистое и тяжкое дыхание двух борющихся мужчин.
Крышка сундука была откинута, словно тоже вступила в борьбу; внутри почти ничего не было, разве что льняные салфетки на самом дне. Туда-то разгневанной тени и удалось в конце концов погрузить Родольфито, предварительно утихомирив его богатырским ударом в челюсть, что было явно излишним, поскольку Родольфито, скованный ужасом, и сам уже успокоился — ему было достаточно мельком увидеть снопы искр из глаз Ике, налитых кровью и ненавистью. В крышке сундука имелся замок, старинный ключ от него тоже сохранился. Ике захлопнул над скрюченным Родольфито крышку, вставил ключ и трижды повернул по часовой стрелке, словно нанес три последних удара милосердия. Потом убедился, что крышка сундука крепко заперта, как и его узник, спрятал тяжелый ключ и покинул гостиную.
Выйдя в коридор, он остановился и прислушался. Из оставшегося далеко за его спиной сундука не доносилось ни звука; наверняка Родольфито все еще не очухался после прямого удара в челюсть или же пришел в себе и стонал, но его все равно никто не услышит. В гуле разговоров, которыми наполнится гостиная, как только туда придут гости, с неизбежной музыкой радиолы, во всей царящей в доме суете совершенно невозможно, чтобы кто-нибудь его услышал. Но он сам это заслужил — кто толкал его под руку, кто подзуживал назначать свидание Франции в ее комнате? Бога ради, да что вообще нашла Франция в этом лягушонке без яиц? Теперь же Франция получит того, кого заслуживает, ведь в условленном месте ждать ее будет Ике.
«И свет выключу, — мелькнуло в его затуманенном мозгу. — А когда она меня узнает, будет уже поздно».
Он сглотнул слюну и в первый раз усомнился в себе: уж не сошел ли он с ума? «Ну да, свихнулся, но от любви!» — мысленно вскричал он и вышел из дома. И в палисаднике, стоя лицом к немой, залитой оранжевым солнцем улице, он размахнулся и со всей силы зашвырнул ключ на крышу соседнего дома. Услышал, как тот звякнул где-то далеко. Плевать, что за ним во все глаза наблюдают играющие в бейсбол мальчишки. Он мрачно улыбнулся детям и вернулся в дом, ногой закрыв за собой дверь.
Еще не стемнело.
Охотнику показалось, что дверь дома терпимости на той стороне улицы дернулась. Он уже целую вечность не спускал с нее глаз. Его инстинкт говорил о том, что шпионит не он один: дядюшка Хесус знал, где находится он, Лусио, и смысл игры заключался как раз в том, кто из них устанет первым — ему ли надоест ждать, когда выйдет Хесус, или же Хесус дождется, пока охотнику наскучит его караулить.
«Почему бы тебе не остаться спать со своими цыпочками? — подумал Лусио. — Ох, петушок, как же ты меня достал».