Дом ярости
Шрифт:
— Какая жалость, — посетовал он, — такой лакомый был кусочек.
Перла подняла с пола жилет из страусиной кожи, аккуратно сложила и оставила на поверхности черного стола. В кармане этого жилета лежало прощальное письмо, написанное Италией отцу.
— Сейчас уже обед подадут. Или ты обедать не хочешь, жирняк? Не желаешь еще поднабить это пузо?
Ответа Перла дожидаться не стала. Она пошла искать Ирис, чтобы попросить у нее прощения за поведение мужа, молить ее, чтоб та никому не рассказывала о происшествии в обмен на некоторую денежную сумму.
Так она
Часть четвертая
Количество гостей превзошло все ожидания, и, невзирая на немалые размеры сада и на множество столов, места всем явно не хватало; Альма Сантакрус начинала уже думать, не задействовать ли двор, забыв о попугаях, псах и котах, а также о недавно присоединившейся к ним мулице Цезаря, но отказалась от этой идеи: неизбежно начнутся ссоры детишек. Нет, пусть уж лучше животные с заднего двора остаются на заднем дворе, а животные из сада — в саду; она втайне посмеивалась над собственной остротой, пока встречала гостей, одного за другим, а они все шли и шли, и поток этот грозил никогда не иссякнуть.
Рука об руку с супругом Альма расположилась у входа в сад, побуждая гостей искать себе места за столами. «В противном случае вам придется есть стоя», — говорила она вновь прибывшим.
Как только все рассядутся, они с магистратом скажут по очереди несколько слов; за ними последует благодарственная молитва монсеньора Идальго, далее — обед. Потом настанет черед «Угрюм-бэнда». В саду для оркестрантов были сколочены подмостки и еще несколько площадок поменьше в разных местах — для танцев. Гости, оставаясь большей частью на ногах, собирались кучками вокруг эстрады, ожидая выхода Начо Кайседо и Альмы Сантакрус.
Магистрат вел супругу под руку.
Родственники старшего поколения пришли к мысли, что муж смотрит на жену с той же страстью, что и в первый год их совместной жизни.
За этой парой шествовали Адельфа и Эмператрис, а также Леди Мар, Пепа Соль, Курица и сестрицы Барни — все как одна почтенные матроны в возрасте, все в роли свиты монсеньора Идальго. За первой группой двигалась другая — падре Торо с грозным выражением на суровом лице тоже сопровождали дамы: Лус, жена Лусиано, Сельмира, супруга Баррунто, и Марилу, владелица школы для девочек «Магдалина».
Мясник Сирило Серка, баритон-любитель, вылез вперед, не дожидаясь приветственной речи юбиляров.
— Только одну песню, — воскликнул он и, подняв руку, двинулся в потоке разгоряченных тел к подмосткам.
— Попридержи коней, Сирило, сейчас будет говорить Начо Кайседо, — сказал ему кто-то, но с ним не согласились:
— А должен — Сирило Серка, Живой голос Америки.
Упорное стремление баритона к цели толпа встретила смешками.
— Этот выучился петь, разделывая туши, — явственно произнес кто-то.
Другие наперебой бросились его останавливать:
— Погоди, всего несколько минут, Сирило.
— Не беги впереди паровоза.
— Будет говорить хозяин, Начо Кайседо.
— Не занудствуй.
— Отвали,
Раздавались еще протесты, еще смешки, но Сирило Серка как будто бы не слышал.
Наконец над толпой прозвучал хорошо всем знакомый голос магистрата:
— Оставьте его, пусть споет. Не было печали.
Получив поддержку, Сирило Серка не заставил себя упрашивать. Этот пятидесятилетний малый одним прыжком вскочил на подмостки и без всякого микрофона наполнил своим мощным голосом сад, потряс его, заставив умолкнуть всех, кто вел беседу.
Невероятной силы голос подмял под себя все и вся; ему не понадобилось сопровождение ни фортепьяно, ни гитары; он овладел пространством; он его преобразил.
Он пел о любви, ниспосланной свыше.
Сирило Серка был из себя мужчиной невысоким и плотным, с мощной грудной клеткой, как у всех знаменитых итальянских певцов, горой выступавшей под синей рубашкой. Его указательный палец был направлен на стайку девушек неподалеку от сцены: Франция, Пальмира и Армения, преподавательница изящных искусств Обдулия Сера, учительница начальной школы Фернанда Фернандес, просватанные невесты Эстер, Ана и Брунета, а также особы, известные как Сексилия и Уберрима.
Однако в процессе пения указующий перст баритона замер, остановившись на Лиссабоне, и больше никуда не отклонялся.
Лиссабона, стоявшая чуть в сторонке, как островок, отделенный от материка девушек, была захвачена этим голосом целиком. Ей казалось, что песня от начала и до конца, от первой до последней ноты, льется исключительно в ее уши. Она вспыхнула румянцем, ей захотелось очутиться где-нибудь на другой планете или хотя бы подальше от чужих глаз, укрыться за стайкой подружек.
Песня достигла кульминации, и голос обрушился на Лиссабону:
В день, когда ты встретилась На пути моем, Я был пронзен предчувствием Неотвратимого…Когда песня закончилась, поднялся шквал аплодисментов, похожий на недавний ливень. Сирило Серка спрыгнул с подмостков, чтобы заключить в объятия магистрата; за объятиями последовал сдержанный поцелуй сеньоры Альмы, после чего мясник скромно ретировался, расчищая им путь. Однако, пока юбиляры поднимались на сцену, кое-кто успел заметить, как он пробирается сквозь толпу прямиком к одному из тех, кто ему кричал, а затем мощно пихает его в плечо кулаком, сопровождая удар вопросом:
— Что это ты имел в виду, когда сказал, что я выучился петь, разделывая туши?
Выяснение отношений прервал голос магистрата, многократно усиленный микрофоном:
— Друзи души моей! Сегодня вам придется внимать мне.
Задиры остановились, сложив на груди руки, и навострили уши. Обидные слова прокричал мяснику не кто иной, как Пепе Сарасти, близкий друг и ровесник Начо Кайседо.
Магистрат занял позу, словно приготовился произнести речь мирового значения. Он сосредоточился, нахмурил брови. Но — передумал вещать и был весьма краток.