Дом ярости
Шрифт:
— В каком смысле — чтобы я чего-нибудь там не замарал? — взъелся дядя Хесус. — С каких это пор ты мне дерзишь? Напомню тебе, несчастный, если ты вдруг забыл: я тебе не кто-нибудь, а твой дядя, брат твоей мамочки.
— Вы, дядюшка, пожалуй, последний человек в мире, кому я должен быть благодарным, — отвечал Ике. — Вам-то вообще никто спасибо не скажет, а вот вам и вправду следовало бы испытывать ко всем благодарность. Слушайте, дядя, у меня для вас предложение, я серьезно. Будь вы мне хоть тыщу раз родственник, только все мы знаем, что вы за дядя на самом-то деле и как вы все время даете маху — то одно, то другое. Однако в этот раз на кону юбилей тетушки Альмы, и ни она, ни я не хотим проблем. Слушайте внимательно и не перебивайте. Тут с нами Лусио, тетин садовник, помните его? У меня появилась идея: ему-то мы и поручим отвезти вас в Чиа. Тетя Альма дала
Дядюшка Хесус в ужасе проследил взглядом, как Лусио Росас прячет деньги в карман.
— Шоссе совсем рядом, отсюда видно, — сказал Рикардо, тыча пальцем в окно. — Там ходят автобусы в Чиа, их можно остановить. Точно не заблудитесь.
— Ни за что! — возопил Хесус, вскипая от возмущения. — С места не сдвинусь. — Он открыл свое окно, чтобы впустить свежий воздух, и сложил на груди руки.
— Дядюшка, — заговорил Ике, — если ты любишь деньги и при этом в своем уме, а именно таким ты всегда нам казался, то выйдешь из машины здесь вместе с Лусио, а уж там ты волен постараться убедить его оставить тебя в Боготе, но только дома, откуда ты и носа не высунешь. Тем самым деньги на отель останутся у тебя. Ясное дело, какой-то процент ты оставишь Лусио, который взял на себя труд донести тебя из кухни до машины и так или иначе, но потратил на тебя время и силы. В общем, умный и с полуслова поймет. Но если, получив эти денежки, ты не выполнишь условия сделки и заявишься в дом моей тетушки, то я, Богом клянусь, вышвырну тебя собственными руками, потому что в таком разе ты очень сильно меня подставишь, понимаешь? Тогда я тебе лично задницу нарумяню, будь ты мне хоть сто раз родным дядей. И я буду не первым на свете племянником, который наставит на путь истинный своего негодного дядю-упрямца. А теперь вылезай из машины и сделай свой выбор. Выходите оба — у нас мало времени: суди сам, нас там у тетушки ждут.
— Это не совсем справедливо, — возразил дядюшка Хесус, развалившись на сиденье, а Ике уже выпрыгивал из кабины и бежал к задней дверце, у которой сидел его дядя, и одним рывком, схватив под мышки, выдернул его из машины и усадил на обочину.
— И вы тоже вылезайте, Лусио, — закричал он.
Лусио Росас вышел из машины с совершенно бесстрастным лицом. Дядюшка Хесус, совершенно ошарашенный и не менее огорченный, все еще пытался что-то сказать, но Ике продолжил:
— Лусио, увезите этого недоноска в Чиа или куда подальше, но так, чтоб он не вернулся, и имейте в виду: это распоряжение тетушки.
После чего снова залез в фургон и ударил по газам.
Взвизгнули шины. «Как в кино», — подумал Рикардо и выглянул в окно. И увидел, как уменьшающийся с каждым мгновением Лусио идет к дядюшке Хесусу с широко раскинутыми руками, будто желая воспрепятствовать побегу. Никуда дядюшка не скроется, рассудил Рикардо, он хорошо знает, в чьих руках деньги, к тому же Лусио уже вроде как начал в чем-то его убеждать. «Уговорит ли? — подумалось Рикардо, и он сам себя успокоил: — Уговорит».
Ике Кастаньеда думал только о боготворимой им кузине Франции. Они не виделись уже целый месяц. Месяц назад в малой гостиной он поцеловал ее в губы, прильнув к ней на несколько убийственных секунд, и она не воспротивилась.
Лиссабона и Армения Кайседо уже были одеты для семейного торжества. Обе они оказались в гостиной на третьем этаже, где на стене висело самое большое зеркало в доме.
— Ты — принцесса, — обронила Лиссабона, окинув себя взглядом в зеркале.
— Это ты о ком? — поинтересовалась Армения. — Обо мне или о собственном отражении?
На обеих были длинные, в пол, платья с декольте, волосы собраны на затылке. Сестры рассмеялись, оглядев друг друга с головы до ног, взялись за руки и, не прекращая смеяться, побежали по длинному коридору в комнату Франции.
Там они ее и нашли: на спине, без чувств, рука поверх глаз, как будто она только что явилась в этот мир и лишь начинает жить.
В этот момент в комнату вошла Пальмира, четвертая по старшинству, и Лиссабона — она училась на медсестру, — приняв на себя роль доктора, велела ей принести стакан воды и таблетку аспирина. К возвращению Пальмиры сестры уже уложили
Она тихо плакала.
Три младшие сестры уселись вокруг кровати. А когда попросили рассказать, что с ней такое приключилось, Франция ограничилась одним лишь скупым жестом, указав рукой на газетную вырезку на полу. Пальмира подняла бумажку и стала вслух читать текст, а Армения и Лиссабона неодобрительно качали головами. Франция жадно пила воду; от аспирина она отказалась; взгляд ее где-то блуждал, она как-то сразу усохла, стала намного печальнее, чем всегда. Теперь ее и в самом деле глодала тоска.
— Кто бы мог подумать! — воскликнула Армения. — Ну и сукин сын этот Родольфито с его жабьей рожей, педик проклятый.
— Прошу тебя, помолчи, не ругайся, — хриплым голосом воспротивилась старшая сестра, — у меня живот болит. — И потребовала отдать ей газетную вырезку, тут же спрятав ее под подушку.
Отличительной чертой всех сестер Кайседо, не слишком друг на друга похожих, был оттенок печали в глазах. То ли нотка нежности, то ли что-то вроде того. Та капелька меланхолии, которая в зависимости от ситуации мгновенно преображалась в диапазоне от жестокой насмешки до вспышки энергии, которой веяло от их глаз и бровей; тем, кто имел с ними дело, — женихам и просто друзьям — было этого не понять. Что за странная меланхолия в глазах, мелькало в голове той же Уриэлы, словно приглашавшая встать на их защиту? Но с чего вдруг меня оборонять? Все это было унаследовано сестрами не от матери, которую отличал взгляд весьма требовательный, а скорее от отца, пришло к ним от витиеватого рода нескольких поколений юристов, в ряду которых Начо Кайседо отличался только тем, что сделал выдающуюся карьеру, достиг, так сказать, вершины, став образцом для подражания. Уриэла считала отца человеком «самого высшего сорта» среди всех родных. И неслучайно три его дочери, Армения, Италия и Пальмира, в данный момент изучали право, позволив отцу убедить себя в том, что правоведы — именно та профессия, которая в первую очередь нужна стране и к тому же обеспечит им растущие как на дрожжах доходы. Уриэла оканчивала среднюю школу и пока еще не решила, какую дорогу выбрать. Именно в этом и заключалась ее трагедия: ей давалось все, потому она думала, что не годится ни на что. На самом-то деле — и этим она не делилась ни с кем, только сама с собой, — она вообще не хотела продолжать учиться; ей казалось, что в начальной и средней школе, оставшихся уже за плечами, если она что-то и делала, так только теряла время.
Но сестры, все шесть, были далеки от извилистых путей и всяческих хитростей. На свой особый лад они были довольно прозрачными. Разница в возрасте между старшей и младшей составляла десять лет. Праздник по случаю юбилея свадьбы родителей сестры ждали с радостью. Ведь придут не только их кузены — непременно должен прийти еще и тот, кто в первый раз переступит порог их дома, развеяв скуку домашнего очага. Однако обморок Франции разбил в пыль все планы и ожидания. Они подумали, что сестра сошла с ума.
— Возьму себе имя Абандонада, — говорила она. — Нет. Лучше Репудиада. Или Деспресиада [5] Кайседо Сантакрус. Так меня будут звать.
— Глупость какая, — возразила Армения. — Что действительно стоит сделать, так это всыпать по первое число этому несчастному идиоту. Я слышала, кажется, что наши кузены Ике и Рикардо уже здесь. Тебе только слово стоит сказать: обломайте-ка рога этому бодливому козленку, и ты тут же получишь холодную месть на блюдечке с голубой каемочкой, Франция.
5
Abandonada (исп.) — Покинутая, Repudiada (исп.) — Отвергнутая, Despreciada (исп.) — Презренная.
— Уберите ее от меня, — сказала Франция, отмахиваясь от сестры, как от комара.
Все засмеялись.
— Что особенно меня возмущает, — заговорила Франция, как будто сама с собой, — что он все время мне врал. И ведь придет, никуда не денется, придет к нам в дом, на наш праздник, ему достанет наглости заявиться сюда и глазом не моргнуть. Еще вчера советовался со мной о подарке, спрашивал, что бы подарить папе, ведь тот столько раз ему помогал, и это его место в системе здравоохранения ему организовал, и с покупкой «рено» помог… он же мне говорил, что мы поженимся, а я ему уже и рубашки гладила, подумать только: я — и гладила ему рубашки…