Домик в Армагеддоне
Шрифт:
Ольховские потом охапку цветов принесли на КПП и бидон меда.
Тихомиров… Настоящее дело частенько больше тех людей, которые его возглавляют.
Вот только где оно – дело? Которое обещано? Почему им так ни разу и не поручили ничего серьезного? Почему часовню отдали казиношникам? Почему уступили? Ведь Стяг справился бы.
– Сми-иииии-р-ррррр-на! – прокатилось над лагерем.
На крыльцо вышел Тихомиров. Впервые Фима наблюдал со стороны, как строй стяжников, встрепенувшись, твердеет, замирает по стойке “смирно”.
Эх,
За своеволие и нарушение моих приказов я не могу не покарать пятерых ваших соратников. Главного зачинщика смуты я отчислил, его подельники понесут суровое наказание. Потому что нельзя нарушать мои приказы! Но как руководитель Владычного Стяга, как гражданин православного отечества, я не могу не разделять их порыва. А посему сегодня же мы выступаем к часовне Иоанна Воина. И пусть только сунутся!” И тут в сотни молодых луженых глоток грянуло бы такое “ура”, от которого с окрестных ветвей со звуком сотен выстреливших хлопушек сорвало бы задремавших галок и ворон…
Тихомиров говорил непривычно тихо, Фиме ни слова не было слышно. Но говорил он, конечно, совсем другое. Швырял руки за спину, пружинно покачивался на носочках.
Вырывал руки из-за спины, рубил и вязал широкими узлами воздух перед собой – и снова прятал. Будто в ножны клал.
Он замолчал. Каре пришло в движение: колыхнулось, как шапка чуть не сбежавшего молока, и вновь застыло неподвижно. Наверное, “подельники” вышли из строя.
– Пойдем, Ефим. – На краю спортгородка стоял отец Михаил. – Отсюда, оказывается, все видно. Я-то думал, не видно. Я затем тебя и отослал, чтобы ты еще сильней себя не драконил. Идем. Лопаты на складе соберем.
Фима поспешил к священнику, на ходу пряча в карман очки. Стеснялся при нем носить: знал, что в этих очках “полицай” выглядит слишком уж мачо, слишком гламурненько.
– А вы туда не пойдете? – Фима кивнул в сторону штаба.
– Нет. Там Прохора Львовича место.
– А как, владыко, как бы вы решили, если бы вы нами руководили?
– Довольно, Фима, – отец Михаил покачал головой.
Они прошли по краю утрамбованной белесой земли и ступили на хрусткий гравий аллеи. Не спеша двинулись в сторону КПП, справа от которого, среди деревьев парка, стоял склад.
– А почему лопатами, отец Михаил?
– Потому что.
– Так ведь остальные ни в чем не участвовали. Они все против были.
Неприятно, конечно: каждая лопата земли, брошенная под палящим летним солнцем, добавит неприязни стяжников к их пятерке.
Ажурная тень парка текла навстречу, ложилась под ноги, наползала на лицо, на одежду – на футболку-песчанку Ефима, на серые одеяния священника. Наверху солнце разбавляло зелень золотом, слепящими фонтанами взрывалось в просветах.
– У тебя когда отсрочка заканчивается?
Фима поморщился.
– Да вот… осенью.
– Служить
Отец Михаил напомнил о том, о чем Фиме сейчас не хотелось думать совсем: скоро, непоправимо скоро – армейская служба. Там дедовщина, там много всего.
– Если хочешь, я могу похлопотать.
– Благодарствуйте, батюшка. Не нужно.
Дневальные, заметившие их с крылечка КПП, перекинулись парой фраз. Не хотелось идти мимо них. Тем более эти – из “Александра Невского”, от них вчера к часовне ни один не пошел.
– Давайте здесь, отец Михаил, – Фима показал на тропинку, уводившую направо, к складу. – Так ближе.
Они свернули с аллеи.
Перед складом, возле садовой тележки, задравшей изогнутые ручки к стволу каштана, катался в песке почти спаниель Гавка. Из-под его кнутом извивающегося хребта расползались густые клубы пыли. Заметил приближающиеся по тропинке ноги и замер, разглядывая. Узнал. Вскочил, бросился навстречу, раскидав по парку свой музыкальный лай. Гавка с разбегу прыгнул Фиме на грудь – будто коврик в лицо вытряхнули.
– Уйди, – как можно строже сказал Фима. – Пшел.
– Веселый какой пес, – улыбнулся отец Михаил.
– Пшел, кому сказал! Ну!
Но Гавка, принимая это за игру, безумным мячиком скакал вокруг Фимы. Отчаявшись унять Гавку, Фима крикнул в сторону КПП:
– Эй, позови его, а? Подзови Гавку, перепачкает сейчас всего.
Один из дневальных призывно свистнул, и Гавка в надежде на подачку пулей унесся к КПП.
– Веселый…
– Да, очень.
– Здешний?
– С очистных пришел. Бросили, наверное.
– У меня в детстве тоже собака была, – сказал отец Михаил, отыскивая в связке похожих ключей нужный, с тремя насечками. – А, вот.
Поковырявшись с непривычки, отец Михаил открыл замок на воротах склада, посмотрел, куда бы пристроить, и бросил его в тележку. Они вошли внутрь, Фима включил свет.
– Где они тут у вас? – спросил отец Михаил, обводя взглядом рассеченное прямыми углами стеллажей пространство склада.
– Вот парочка, – сказал Фима, шагнув к стене.
Взял по лопате в каждую руку, перенес поближе к воротам. Отец Михаил двинулся вдоль стеллажей, плотно и аккуратно заполненных коробками и свертками: крупы, чай, сухофрукты, мыло, свечи, ладан, стопки новенькой зимней формы, непонятно зачем завезенной: Стяг приезжает сюда только летом.
– Батюшка, там, скорей всего, не будет, – сказал Фима. – Давайте я сам найду.
Отец Михаил остановился в проходе под тусклым шаровидным плафоном, принялся разглядывать стеллажи. Фима успел отойти довольно далеко, когда отец Михаил что-то сказал.
– Не слышу вас, батюшка, – остановившись, отозвался Фима.
– Ты здесь на хорошем счету был, – повторил отец Михаил громче. – И вот, нате.
Затеял!
Фима остановился, не зная, как лучше поступить: вернуться к священнику? Так ведь лопаты… не перекрикиваться же через склад.