Домик в Армагеддоне

Гуцко Денис Александрович

– А место будет освещенное? Снять получится?

Она похлопала по футляру видеокамеры, висевшей за спиной.

– Поймают, не боишься?

– Не-а, – спрыгнула к нему. – Я везучая. Так… все в силе, можно будет съемку у себя на страничке выложить?

– Можно, можно.

Пошли вдоль новеньких тротуарных плит, высоко выпирающих из голой земли. Плиты похожи на ребра. На длинные серые ребра не обросшей пока плотью дорожки.

– Тебя на ночь отпускают?

– Я сейчас у подружки, английский подтягиваю. Thanks for the given opportunities, Mr. Spenser. This is a great honor to me, Mr. Spenser.

Интонация у меня хромает.

Она хорошая, но хромает. Знаешь анекдот про Винни-Пуха?

– Да ну, не то настроение.

Свернули на проезжую часть. Метров через сто, там, куда не дотягивался свет фонаря с остановки, Надя включила камеру. Опустила ее объективом вниз. Звучно хрустел гравий.

– Темно слишком, – сказала Надя озабоченно. – Но звук-то запишется?

Пожалуй, гравий хрустел слишком громко, и лучше бы, подумал Фима, позвать Надю обратно: мало ли кто шастает вокруг Солнечного. Но если бы у него была камера, он, наверное, тоже захотел бы это снять. Как в темноте под ногами по-яблочному сочно хрустит гравий. Шаг, шаг – подошвы будто откусывают от дороги: хрум-хрум.

Ночь вокруг – густая, степная: позолоченный уголь. Хруст гравия и шелест одежды… и человек, идущий по гравию, к кому-то обращается, роняет тихие слова.

Вошли в поселок там, где громоздились кучи строительного мусора и штабеля неиспользованных строительных щитов – готовые стены, с оконными и дверными проемами, с зубчатыми, как у детского конструктора, краями.

– Как здесь живут? Жутко же.

– Жутко, – отозвался Фима. – Пока и не живут.

Надя, через какое-то время:

– Реально жутко. Отошел от дома – вляпался в голое поле. Голое, ничем не прикрытое поле. Жесть!

Потом они какое-то время шли молча. Потом Надя сказала:

– Да уж… окраины Армагеддона… Поэтичное, но довольно дикое место.

– Знаешь, мы вообще-то не про поселок этот, – буркнул Фима. – И даже не про Шанс-Бург.

– Понятно. Он же везде, Армагеддон? В смысле – если внутри его чувствуешь, то он везде, так?

– Везде. “Тот же гравий, – подумал почему-то Ефим. – Тот же, что и в стане нашем. Из одного места завозили”.

Человек с портфелем поднес зажигалку к табличке с номером дома, постоял, отчаянно качаясь, и, улучив момент, бросил себя вперед, дальше по переулку.

– Идем, – сказал Фима. – Только камеру выключи. Светится.

– Мне бы снять все.

– Да снимешь ты, снимешь. Давай дойдем сначала.

Выключила камеру. Забросила не ремешке за спину, для верности защелкой к поясу прицепила.

– Я, Фимочка, уже в суперлидерах.

– Что?

– На сайте я в суперлидерах. Посещаемость рекордная за всю историю сайта. Вот так.

– И что?

– Да ну тебя! Ничего ты не понимаешь. Рекордная за всю историю сайта!

Знаменитостью

буду.

Фима передразнил:

– Знаменитостью…

– Стоп! Лучше не комментируй, хорошо?

Они пересекли освещенный перекресток, нырнули в плотную тень переулка. Фонари в Солнечном горели только на центральной улице. Чистый, возможно, только вчера уложенный асфальт. Шли вдоль гладко оштукатуренного забора. Отсюда до площади, не спеша – минут пять. Присмотревшись, Фима разглядел неработающий рекламный экран, высоко заброшенный вышкой в ночное небо – кусок пластыря, наклеенного поверх звезд. Коснулся Надиной руки. Остановились.

– Нам туда, – шепнул он, кивнув на вышку. – Высота пятого примерно этажа. Лезть по такой лестнице, вроде пожарной. Но сначала колючую проволоку обойдем, там накручено. Сможешь?

Надя радостно заулыбалась:

– Если б не была уверена, что окрысишься, я б тебя расцеловала.

Фима поднял удивленно брови.

– Что еще?

– За предстоящий адреналин. А как же! – Адреналин… Эх, Надежда. – Ты что застыл? – спросила шепотом. – Голоса на связь вышли, да?

– Язва ты, Надя. Тебя с моими никак нельзя было сводить.

На высоте оказалось немного прохладно. Пакет с баллончиками оставили возле люка.

Осторожно, чтобы не грохотать железом, Фима прошелся вдоль бортика ограждения до края экрана, осторожно заглянул за него. Перед “Полной чашей” и в самом деле стоял милицейский “уаз”, Надя оказалась права. Глазастая. Фима вернулся к ней.

– Ты права, менты.

– Подождем. Всю ночь не простоят. Хорошо, не засекли. Я везучая. – Облокотившись на поручни, она стала разглядывать Шанс-Бург. – Драгоценный прыщ, – шепнула Надя.

– В каком-то стихотворении я в сети читала… сейчас… “Драгоценный прыщ на теле ночи”… и… та-та-та… нет, дальше не помню. Про что, тоже не помню, выпало. Но подходит, правда? Драгоценный прыщ.

Ефим впервые рассматривал с высоты силуэты Шанс-Бурга. Как ни странно, не испытывал сейчас к нему неприязни. Вот, напомнил себе, строится город азарта. Но нет, не было злости. Как ни странно, он чувствовал сейчас острую жалость к этим огням и камням, неуместно брошенным в степь, под льдинки звезд и стылую луну.

Как же все это обреченно смотрится.

Надя устроила включенную камеру прямо на рифленый пол, между прутьев ограждения.

Достала из кармана джинсов мятую пачку “Вога”, закурила. Фима жадно потянул ноздрями дым.

– Зрелище, скажи?

– Что ж, зрелище, – сухо отозвался Фима.

Придвинувшись вплотную и держа сигарету на отлете в вытянутой руке, Надя мягко толкнула его плечом.

– Чего ты все на измене, Фим? Смотри, ночь какая. Сейчас менты уедут, и мы с тобой этот экран распишем, жестко так распишем, не по-детски. Армагеддон, толстопузые, на выход с вещами!