Донник
Шрифт:
1. 01–05 — 2-10. 23.02.42. С высоты 500—1000 метров с ракетами ПАР-13 наблюдал хутор Яблонный, Манино — движения нет, моста не видно, видимо, разрушен. Сильный огонь зенитной артиллерии. Из леса в 2,5 км западнее Андроньевки — две белые ракеты. Но затем к месту, откуда подан сигнал, направленная пулеметная стрельба, минометы. Сильный огонь зенитной артиллерии. В Старолевшине, Незамае — по 4–5 очагов пожара.
2. 02 15 — 02–50 с высоты 600–900 метров с ракетами ПАР-13 наблюдал в районе Андроньевки после сбрасывания ракет — из нескольких точек зенитный
3. 03–40 — 04–45 с высоты 200–300 метров юго-западнее Стоколоса при приближении самолета зажжен большой костер из сена или соломы, при удалении самолета костер погас. Сильная пулеметная стрельба».
Когда он замолк, Шерстобитов, угрюмо нагнувший было голову над столом, с суровостью выпрямился, спросил у Диденко:
— Что скажешь на это, дид Фукидид?
Тот подумал, вертя незажженную папиросу.
— А то скажу, что дело плохо. Отряд разорвали, а теперь отжимают на запад, за Стоколос, подальше от линии фронта. А там…
— Да, я тоже так думаю. Мне-то это понятно. А Горячеву как объяснить? Приказал засылать через линию фронта группы разведчиков. Чтобы вышли на связь с Марухненко, сообщили ему дополнительно выходы, помогли провести наиболее безопасным путем.
— Я боюсь, Митрофаныч, там уже некого выводить.
Шерстобитов взглянул на него странным, косвенным взглядом, встал, прошелся по комнате. Снова наклонил голову в непривычной, несвойственной ему позе.
— Раньше времени нечего каркать! — бросил он недовольно. — Я так думаю, надо нашим идти. Нам-то ближе. Верней. И разведчики наши лучше знают район.
— Ну, попробуй, не знаю… — с сомнением протянул комиссар. Он взглянул на Тышкевича. Тот в ответ чуть прищурил глаза: что поделаешь! И разведчики люди, и там гибнут люди…
— Я их сам попрошу, — решил вдруг полковник.
Он приехал к Сергею уже на рассвете. Приказал построить разведчиков перед штабом. Начиналась метель, резко дул сырой, предвесенний, порывистый ветер, он метался над лесом, бился в стены домов. Про такую метель старики говорят: «Божья матушка стены обметает. Прибирается к лету».
Строй стоял, замерев, чуть серея в рассеянной полумгле. Бойцы повернулись к полковнику мокрыми лицами. Понимали: он скажет что-то очень серьезное. Тут же рядом стояли Сергей Большаков и лейтенант Аржанович.
Шерстобитов прошел перед строем размеренно, тяжело, словно враз постарев. Обратился, решительно вскинув массивный, раздвоенный подбородок:
— Я вас всех люблю, как сынов… мои хлопчики! Знаю ваши орлиные души, бесстрашие… Но сейчас обстановка такая, что приказывать не могу. Все вы знаете сами: сейчас через линию фронта и блоха не перескочит. А все-таки нужно кому-то идти. Разыскать Марухненко. Узнать, что там случилось. Объяснить им, где новые выходы на соседей… Помочь провести. А поэтому попрошу… добровольцев. Прошу каждого крепко подумать, прежде
И, закинув за спину руки, стал угрюмо расхаживать перед строем, не глядя в лица бойцов, а глядя себе под ноги. Доходил до последнего в строю коротышки Алиева, поворачивался, шел до правофлангового поседевшего, прямо стоящего Никифора Овчинникова и опять поворачивался на каблуках, деловито шагал, склонив голову.
Потом снова взглянул на стрелки часов. Скомандовал строю:
— Добровольцы… Два шага вперед!
Строй качнулся: все сделали эти два шага.
— Я сказал: добровольцы, — произнес Шерстобитов.
— Мы все добровольцы, — отозвался за всех Никифор Овчинников.
Шерстобитов подумал, прошелся опять, не спеша разрешить. Хрипло, глухо сказал:
— Тогда… коммунисты — два шага вперед!
И опять строй качнулся и встал еще на два шага ближе к командиру дивизии.
— Алиев, а ты куда? — спросил Шерстобитов. — Ты же комсомолец!
— Так точно, товарищ полковник, — отозвался разведчик. — Заявление в партию перед выходом напишу…
Шерстобитов сам сделал два шага к разведчику, немного откинувшись, поглядел в затененные длинными, чуть загнутыми ресницами огромные, черные сливины глаз. Разрешил:
— Ну, спасибо! Иди…
Придя к Большакову в землянку согреться, а вернее, остыть от только что пережитого, он присел возле печки, дрожащими пальцами взял папиросу, закурил. Попросил себе чаю. Маруся подала ему в алюминиевой кружке почти черной заварки — и вышла. Сергей молчал. Не смотрел командиру дивизии в глаза.
Без упреков и объяснений — ведь все ясно и так, в тесноте блиндажей и окопов своих истинных чувств и намерений не спрячешь — они оба теперь очень часто сходились вот так на КП и молчали, раздумывая об одном. А когда начинали говорить, то даже будничные, незначительные слова наполнялись для них обоих каким-то особенным, скрытым смыслом, понятным им только двоим.
Сейчас Шерстобитов сказал жестко:
— Ты знаешь, Диденко уже и не ждет…
— Ну и что? — заметил Сергей.
— А то, что он начал просматривать документы ушедших, готовить их к отправке в ноарм. А начальнику штаба приказал извещать уже родственников об их гибели.
— Ну, о гибели Лиды, например, и извещать некого…
— Да, я знаю, — сказал Шерстобитов. — Только дид наш дотошный. Разыскал у нее в комсомольском билете одно письмецо…
Сергей поднял голову.
— Чье?
— Твое.
Большаков усмехнулся, непокорно тряхнул головой. Он сидел, еще не оправившийся после боя, контузии и с трудом затянувшейся раны, устало сощурил глаза.
— Ну и что? — сердито спросил он. Сергей почему-то был явно не в духе. — Вам-то что?
— А то, что я знаю… Давно уже знаю, что ты любишь ее.
— А я этого и не скрываю, Степан Митрофанович, — огрызнулся Сергей. — Мне и незачем это скрывать…
Но полковник как будто не слушал. Он сказал с неприкрытым волнением, тяжело: