Донор
Шрифт:
Рассвело. Сильный шок избавил нас обоих от ненужных мучительных обсуждений: мы молча двигались в сторону Поти, до которого было километров пять... Сильно болела голова и так тошнило, что каждый деяток метров приходилось останавливаться, но рвота не приносила облегчения....
В мозгу медленно и болезненно шевелились обрывки мыслей, которые кто-то сразу затаптывал, но постепенно они оформились в привычные словесные образы, вселившие в меня ужас и отчаяние и ни с чем не сравнимое унижение, сильнее всего требовавшее реванша.
"Утренним поездом из Сочи
– Мы должны добраться до Батуми и она возьмет на себя заботу о нас с чужестранкой... Она гинеколог", - это была еще одна конкретная и очень глубокая мысль...
Нас кто-то подвез до порта. Незнакомые люди, их было несколько на причале, дали деньги на билеты... Их хватило и на бутылку коньяка. Я написал на клочке бумаги телефоны, которые вспоминал мучительно долго. Мы сели в "Ракету" на верхнюю палубу, где от сильного шума нельзя было говорить, и принялись за коньяк.
Она начала выходить из шока, когда в бутылке осталось чуть меньше половины. Она по-прежнему молчала и не смотрела мне в лицо, но ее голова прислонилась к плечу, а ближняя рука крепко обхватила мое бедро. Позже я почувствовал, что плечу стало горячо. Это она заплакала, наконец...
С гинекологией чужеземки все обошлось. Моя мама очень хороший врач... О событиях той страшной ночи мы не вспоминали никогда. Мне казалось, что Даррел и не помнила почти ничего из случившегося или гнала от себя воспоминания... Через неделю мы вернулись в Тбилиси. Я познакомил ее с Полом. Тот пришел в восторг и несколько дней таскал нас по тбилисским кабаком и пригородным харчевням...
– Пол!
– сказал я, когда отправил Даррел в Ригу.
– С нами приключилась беда в Поти...
Пол внимательно посмотрел на меня:
– Говори, Боринька!
Не м-могу, Пол!
– сказал я и заплакал беззвучно, и крупные слезы застучали по тарелке дождем.
– Может, было бы лучше, если б они нас убили.
– Говори, что случилось! На тебя смотрят...
Я выложил ему все. Даже то, как затащил ее в море, чтоб отмыть от чужой спермы.
Утром следующего дня на машине Пола мы поехали в Поти. За нами увязалась Кэтино.
– Зачем она нам, Пол?
– спросил я.
– Не знаю... Посмотрим.
В моей теннисной сумке лежало Полово ружье с десятком патронов. Пистолет Пол заткнул за пояс... По дороге мы заехали в Полову деревню. Нас накормили и приставили двух молодых грузин, которые забросили в багажник своей "Нивы" охотничьи ружья и отправились следом за нами.
"Будто на охоту собрались,"- подумал я
Мы добрались в Поти к вечеру. Стояла жара и пляж был полон. Я увидел домик на сваях и сердце заколотилось, болея. Я почувствовал, что плыву:
– Что-то плохо мне, Пол...
– Возьми бинокль, Боринька, и смотри!
– Сказал Пол строго и протянул старый морской бинокль.
Я поднес бинокль к глазам, стараясь потными трясущимися руками удержать и настроить его, и не смог.
– Хорошо!
– резюмировал Пол.
– Подождем, пока стемнеет, и пошлем к
Когда Кэтино вернулась, стало совсем темно.
– Их там двое. Светлого парня с длинными волосами нет, - отчиталась она.
– Я спросила, нет ли у них аспирина?
– Ты просто Мата Хари, д-дорогуша!
– заметил я.
– П-пойдешь на п-повышение в КГБ?
Она добавила что-то по-грузински, и Пол перевел:
– Кэто говорит, что в стене дома выжжена большая дыра. Свежая, очень странная.
– Он помолчал: - Будем ждать.
Около десяти вечера Пол сказал: - Пошли! Оставьте ружья. Никакой стрельбы... Возьмите из моего багажника канистру с бензином, бичебо!
Мы приблизились к дому. Пол расположил под ним канистру и открыл крышку.
– Хорошо, - сказал я.
– Уходите! Я справлюсь... Если не взорвется, вернусь и выстрелю в канистру из ружья...
Они пошли к машинам, а я, подождав немного, густо смочил бензином широкий бинт и, погрузив свободный конец в канистру, медленно побрел к ближайшей дюне, удивленно разматывая непривычно мокрую марлю.
Пройдя метров десять я присел, вынул из кармана коробку спичек и сразу обрел спокойствие, недостававшее весь вечер. Я взглянул в последний раз на дом и увидел в стене странную дыру с ровными обожженными краями, о которой говорила Кэто, будто кто-то гигантской лупой выжег ее.
– Господи, прости меня!
– сказал я, все еще держа в памяти дыру, вынул спичку из коробки, еще раз взглянул на дом, едва различимый в темноте, и внезапно понял, что никогда не смогу зажечь спичку и поднести ее к скрученной полоске бинта, пропитанного бензином, какой бы сладостной ни была месть в этот миг для меня...
Я медленно вернулся к машинам. Взволнованный Пол сунул мне в руки ружье и что-то сказал по-грузински.
– Н-не помыкай, Пол. Я не могу убить человека, даже если очень хочется... М-мне не под силу... Я просто не смогу жить потом с этой н-ношей... Что бы ни сделали они с Даррел, кто дал мне право лишать их жизни? Кто, П-пол, говори?!
– Тогда я сам!
– сказал он, поднимая ружье.
– Нет! Т-те, кто готовы постоять за других, пользуются общественным т-транспортом...
– Ты просто интеллигентский придурок и кусок дерьма на дороге, Боринька!
– Пол поглядел, на месте ли патроны, и попытался отодвинуть меня в сторону.
– Нет! Не смей!
– сказал я, не обидевшись и опуская ему ствол...
– Ты куда засобирался?
– нервно спросил Пол, когда я повернулся к нему спиной.
– К ним что ли идешь прощаться... или извиниться решил?!
– Н-нет! Заберу канистру...
– Не суетись! Резо принесет...
– Он помолчал, а потом добавил жалостливо: "Прости, Боринька!" - и, размахнувшись, сильно ударил кулаком в лицо, стараясь не попасть в очки. Я отлетел в сторону, но сумел удержаться на ногах. Потом вдруг пляж поплыл куда-то вместе с Полом, кричащей что-то по-грузински Кэтино, машинами... Я упал, ткнувшись носом в песок... Подниматься не хотелось...