Донор
Шрифт:
Всю осень, каждые две недели, я летал к Даррел в Ригу. Много раз мы встречались в Москве, в гостинце "Спутник". Ночью она забирала подушку и, наплевав на гостиничные строгости, шла ко мне по длинному коридору...
Однажды Кузьма пригласил нас поужинать в "Националь".
– Пы-пы хочу силно, - сказала она, наклонившись ко мне, когда ужин подходил к концу.
– Проводыть мэнья, пожалуста, туалэт, Рыыжэнкый.
Я все эти несколько месяцев умиравший от любви и почти переставший спать и работать, готов был идти с ней куда угодно.
– Даррел!
– любил повторять
– В нашем сумасшедшем романе мне не хватает страданий! Мне нужна безответная любовь. Мне надо мучиться, ревновать и каждый раз снова завоевывать тебя...
– Коому?
– она, по-прежнему, говорила, ставя ударение на первом слоге.
– Н-неважно! Хоть к машинисту тепловоза, что привез тебя в Москву. Мне страстно хочется притерпеть от тебя, если ты понимаешь о чем я...
Поджидая ее выхода из туалета, я слонялся от окна к окну в большом холле "Националя", автоматически прислушиваясь к разговорам иностранцев.
Вдруг все вокруг посветлело, притихли иностранцы, зазвучала негромкая музыка, мотив которой я никогда не мог разобрать, сильно подозревая, что это Бах: адажио из Первого концерта в до миноре...
– Простыытэ, что заставывшы ждат. Оочерэд. Как всэгда, нэ дозыыруют. .
– Д-даррел! Я тоже сквозану на минутку. Подожди чуток...
Меня не удивило отсутствие писсуаров. Я вошел в кабинку, сделал пи-пи и, махнув по привычке пенисом, стал возиться с молнией на брюках.
Дверь вдруг отворилась и, повернувшись, я увидел пожилую англичанку, переминавшуюся с поднятой юбкой. Мы молча уставились друг на друга, мучительно соображая, кто из нас ошибся...
– What are you doing in there, Sir?
– Спросила она, явно чувствуя свою правоту.
– I'm waiting for my girlfriend in there, - неуверенно начал я.
– Do you usually get very nervous before a meeting with your lady?
Я еще не понимал ее напора и спросил идиотски улыбаясь:
– Nervous? No, I never get nervous...
– In that case what are you doing in the ladies room?!
– Победоносно закончила дама, и я, поняв свою ошибку, бросился к выходу, продираясь сквозь толпу хохочущих иностранок.
– Что вы дэлали здэсь, Боорыс?
– Спокойно спросила Даррел, даже не подумав улыбнуться.
"Я сейчас умру под дверью женского туалета гостиницы "Националь" от любви к ней", - подумал я, садясь на пол.
Когда, вернувшись, я рассказал Кузьме, как сильно влюблен в Даррел, он посерьезнел и молвил строго:
– Давно пора жениться на ней, не то совсемохуеешьРыжий!
Через месяц, в конце декабря, я прилетел в Ригу, чтоб жениться. После свадьбы мы несколько дней пожили в Таллине, обедая в гостиничном гриле, где каждый раз заказывали жареную куру и миндаль. Виски мы приносили с собой.
Внешне в моей жизни ничего не изменилось. Она по-прежнему жила и работала в Риге, а я дважды в месяц прилетал к ней на выходные. Она перебралась в Тбилиси только через год, когда родился первый сын...
Тогда я еще не знал, что брак - кара за любовь...
Глава 9. Эффекты Этери
Через несколько лет, когда я понял, что опять влюбился, было поздно предпринимать что-либо. Поздно не потому, что я пытался кричать вслед уходящему
Теперь я понимаю, что с таким же успехом мог влюбиться в вид из окна дорогой гостиницы или двухэтажный автобус, застрявший на перекрестке. Пылкая влюбленность пятидесятилетнего профессора, потерявшего голову... и не только, как перешептывалась по углам лабораторная публика, не вызывала у Этери адекватной реакции, которой так не хватало мне. Загадочно улыбаясь, она выслушивала мои любовные признания и старательно отвечала на сексуальные притязания, но ни разу не сказала, что влюблена...
Она часами просиживала в моем кабинете, облокотившись на спинку старинного стула, глядя на меня и покачивая ногой такой совершенной формы, что не терпелось поскорее залезть под эти немыслимые юбки из мешковины всегда пастельных тонов, чтобы посмотреть, так ли совершенна эта нога там, где она крепится к тазу. И даже добравшись до этого места, и убедившись, что нога по-прежнему прекрасна, и погрузавшись в плоть, отдававшую всю себя целиком, и затем корчась вместе в судорогах сладостного оргазма, я постоянно анализировал действия молодой женщины, почти девочки, ни на минуту не забывая, что не могу не только сформулировать, но даже понять характер ее чувств и отношений к себе...
В присутствии Этери лабораторные датчики могли воспроизводить изменения в напряжении газов сердца без калибровки. Мне казалось, что вместо кислородных датчиков, на которые пожилые и талантливые физико-химики лаборатории потратили несколько лет беспрерывного труда, она могла использовать обычные пуговицы, которые работали бы не хуже... Эта мысль так крепко засела во мне, что в одной из книг, посвященных мониторингу Ро2 в кардиохирургии, я попросил художника нарисовать на обложке изолированное сердце с пришитыми к его поверхности пуговицами от нижнего солдатского белья.
Уже после того, как книга с пуговицами вышла в свет, мы проводили в Лаборатории один из экспериментов по одновременной регистрации напряжения кислорода и углекислого газа в ткани консервируемого сердца.
Видимо, день был выбран неудачно, потому что все не ладилось: шли наводки, датчики капризничали, публика нервничала и, как принято в таких случаях, искала виноватого.
– Где Этери?
– спросил я, ощутив за спиной непривычную пустоту. Почему ее нет ? Или она опять отправилась на чертов ядерный реактор?
– Она звонила и сказала, что опоздает, - сказала Кэтино, копаясь вместе с физико-химиками во внутренностях двух открытых настеж регистраторов неподалеку от операционного стола.
Я не успел ответить: в операционную вошла Этери, и я напустился на нее, вымещая все неудачи сегодняшнего дня:
– Надеюсь, ты понимаешь, Honey, что мы все пока живем при социализме и с-система, которая многим здесь не по нраву, налагает на нас определенные обязательства не только друг перед другом, но также перед лабораторией, приютившей тебя и регулярно выплачивающей жалованье.