Доноры
Шрифт:
Что может ЗНАТЬ женщина о собственной груди? Что может СКАЗАТЬ женщина о собственной груди?.. То есть, скажет-то она несомненно больше, чем знает, но чтобы услышать полную соматическую характеристику загадочных полусфер, нужно, конечно, обратиться к мужчине. Ибо только он знается с этим феноменом с младенческих лет и до глубоких седин. В течение всей жизни он изучает сей предмет с прилежанием первого ученика. Без оценок и похвальных грамот, однако с завидным энтузиазмом. В юношеские годы женская грудь становится подобием иконы, превращаясь в объект мучительных вожделений. С течением времени детский платонизм обрастает практическим опытом, и вот тогда мужчина, если он не полный
О такой вот чепухе и размышлял Виктор, покачиваясь в машине, ведомой твердой рукой Летиции. Тяжелая от бредовых видений голова покоилась на коленях шофера, соприкасаясь с тем самым предметом, о котором рассуждал сейчас некто смахивающий на поэта, восторженный и вечно глупый, поселившийся с некоторых пор в его мозгу. Вряд ли это был сам Виктор. Утомленный событиями дня, Виктор Пицеренко спал. Бодрствовала лишь какая-то часть сознания. Именно она фиксировала приятное положение его головы, его левой щеки и левого уха. То есть сначала это было всего-навсего остренькое женское плечико, но на одной из благодатных дорожных рытвин машину тряхнуло, и голова съехала вниз, чуть притормозив на крутом взгорке. Таким образом часть его головы ничего не знала, не слышала и не желала слышать. Она жила чувственным созерцанием прекрасного, совершенно не внимая рокоту двигателя, шелесту песка под протекторами и рассудительной речи Летиции.
— … Дурачок… Что бы ты делал без меня — в этой своей темной пещере? А кто караулил бы тебя по ночам, перебинтовывал твои раны? Об обеде и ужине я не говорю…
Виктор лениво подбирал контраргументы, мысленно возражая ей, однако рта при этом не раскрывал. Если кто и спал по-настоящему, так это его язык и губы. Им было плевать на хозяина. Не очень утрудив себя за день, они тем не менее требовали своих законных часов отдыха. А потому Виктору, а вернее, той его части, которая не услаждала себя ощущениями левого разомлевшего уха, приходилось разговаривать с Летицией молча, то есть про себя.
— … А если опять начнутся неприятности? Что ты сделаешь своей единственной рукой? Тебя обезоружит восьмилетний ребенок!.. И этот твой Сэм тоже хорош — дал деру при первой возможности. Очутись он тут, сказала бы я ему пару ласковых! Хорошо, хоть карту оставил, — рука девушки погладила Виктора, словно большого, прильнувшего к ней кота. Наверное, он и казался ей сейчас одичавшим котом. — Какой же ты худющий! Одни ребра!.. Не очень-то это удобно, между прочим, для нашего брата. Ну да я тебя откормлю — сделаю этаким кабанчиком. Будешь протискиваться в двери бочком, а лифты небоскребов будут скрипеть и подергиваться, поднимая тебя наверх.
Неожиданно для себя самого Виктор хрюкнул. Ему стало смешно, а она, услышал его хрюканье, с готовностью рассмеялась. Ей было хорошо: красивые губы, замечательно розовый, скрывающийся за жемчугом зубов язык — все исправно работало, подчиняясь молодой хозяйке, не допуская и мысли о каком-либо саботаже.
— Как подлечишься, обязательно вернемся в город, — сообщила она, отсмеявшись. — Это дело так просто мы им не спустим. Сначала навестим твой паршивенький отдел профилактики, а чуть позже прогуляемся в гости к Графу. Жаль, ты сразу не сказал, что он находился в той машине. Уж я бы
Проворная рука девушки поднялась от живота к лицу донора, ноготками осторожно заскользила по щеке. Эти ощущения он тоже помнил прекрасно.
— Ты знаешь, а ведь я, наверное, тебя люблю, — призналась Летиция. Виктору отчего-то показалось, что она и сама изумилась собственному признанию. — Действительно! Чего ради я пустилась бы на все эти безумства? Или ты считаешь, что я сумасшедшая?
Виктор затаился, не отвечая. Он ждал продолжения, хотя про себя тотчас решил, что Летиция лжет. Может быть, искренне полагая, что сейчас это и есть та самая ложь во спасение. Она не любила никого и никогда. И вероятно, не способна была полюбить, ибо любила слишком многое и слишком многих. И все-таки Виктор напряженно ждал продолжения. Ложь во спасение казалась такой приятной…
Увы, продолжения не последовало. Откуда ни возьмись на машину упала рычащая тень, Летиция притормозила. Пришлось срочно просыпаться.
— Что это, Тицци?
Вокруг ревел настоящий ураган. Песок вздымало бешеным вихрем, крутило в воздухе, застилая свет. Видимость снизилась до нулевой.
— Черт побери, это же вертолет! — Летиция, пригнувшись, выглянула в окно. — Они прямо над нами.
— Думаешь, это полиция?
— Думаю, что в любом случае разумнее остановиться, — заглушив двигатель, Летиция спешно подняла стекла справа и слева. В кабину и без того успело напустить целое облако пыли. Словно по мановению волшебного жезла, буря улеглась. Видимо, оценив их уступчивость, вертолет отлетел чуть в сторону и завис над землей.
— Действительно полиция, — на этот раз она рассмотрела окраску гигантской стрекозы. — Кстати, если хочешь, мы можем сбить ее.
— Сбить? Каким образом? — он ошеломлено взглянул на девушку.
— Очень просто. Дождемся, когда они сядут, разгоним машину и саданем их в бок. Как твой любимый Покрышкин.
— Покрышкин не ходил на тараны. Потому и стал маршалом авиации. Поэтому, если хочешь дожить до маршальства…
— Ишь ты какой! Всего сразу не бывает, желай чего-нибудь одного! — довольная, она улыбнулась. Изящным движением головы откинула назад черную гриву волос. — Не бойся. Раз мы ничего такого не хотим, стало быть, и тарана не будет. Зачем нам маршальство, верно?
Разобраться в ее логике не представлялось ни малейшей возможности, и хотя Летиция всего-навсего шутила, ему показалось, что в голосе ее звучит некое сожаление. Так передумавший хулиган со вздохом опускает рогатку.
— Но-но! Не вздумай! — Виктор на всякий случай погрозил ей пальцем.
И, конечно, она сделала то, чего он меньше всего от нее ожидал, — подавшись к Виктору, обхватила его щеки руками и нежно поцеловала в губы. И тут же еще раз — уже не столько нежно, сколько с азартом легко разгорающейся молодости.
С некоторым смущением Виктор моргал. Да, елки-палки! Она действительно была молода, а он был стар, ужасающе стар. Разница эта, нет-нет, да била ему по глазам, колола шипом розы, к которой так часто он пробовал неосторожно прижаться. И наверное, дело заключалось даже не в возрасте, — в чем-то совершенно ином, но в чем именно, он так и не мог разобраться по сию пору.
— Для ласк сейчас не самое подходящее время, — растерянно пробормотал Виктор.
— Напротив, самое-самое, — легко возразила она. — Эти болваны посадят нас в разные камеры, вот увидишь. А целоваться сквозь стены человечество еще не научилось…