Донос
Шрифт:
В любой стране, где закон управляет человеком, а не наоборот, как у нас, это посчитали бы глупостью. Но что делать в стране, где следователь ищет не виновного, а вину. У любого, попавшего к нему человека. Главное для нашего следователя доказать, что именно этот, попавший к нему человек, виновен.
Самое лучшее в этих условиях – прикидываться ничего не понимающим «простачком».
Слова «не виновен» вызывают у следствия раздражение, дополнительные вопросы. И даже – дополнительные допросы. Со всеми прелестями перемещений, вызовов и ожиданий. Это только когда
У меня это плохо получалось, особенно в самом начале следствия, когда я наивно верил в мудрость и объективность следователя. Все пытался разъяснить свою роль, свою позицию, пока, наконец, не понял, что никому этого не надо, никого это не интересует, что следователю важнее всего убедить тебя, что ты виновен. И чтобы эту виновность ты признал.
Каждая лишняя фраза – это новый вопрос. Новые вопросы – это дополнительные допросы. И здесь главное – не запутаться. Если не выдумываешь, говоришь правду, все как было – не запутаешься.
Хотя следователь «путает» постоянно.
Мне было чуть больше трех лет, когда отец предпринял первый в нашей жизни большой переезд. В город Курган, куда отца направили учиться в сельскохозяйственный техникум. Переезд этот помню хорошо, как и свое детство.
Детство помню рано. Старшие позднее часто удивлялись, слушая мои воспоминания детских эпизодов, – «не можешь ты этого помнить», или «а, не выдумывай, рассказал кто-нибудь.» В деревне, зимой, в нижней избе жили все вместе – люди, телята, поросята, и даже новорожденный жеребенок. Дети играли между собой, играли с телятами, поросятами и особенно с жеребенком. В большой избе жарко топится печь. Топка закрывалась железной заслонкой. Мы, дети – пацаны, теленок, жеребенок – разыгрались, все голозадые.
И вдруг – вопль! Теленок и жеребенок в страхе кинулись в свой «закуток». А я – пацан, чуть более двух лет – прилип голым задом к раскаленной печной заслонке. Обжарил весь бок, ягодицу, кожа долго не заросталась. Пятно сохранилось до сих пор, до старости. Когда рассказываю про это пятно родственникам – никто не верит, – а, не сочиняй! Да, было такое, но ты этого помнить не можешь, тебе тогда и было-то чуть ли не два года!
Помню также поездки с отцом по колхозным полям. Бесконечная полевая дорога, зеленая трава по обочинам и в середине, между колесной колеей, неспешная рысь лошадки. Я конечно на облучке, вожжи в руках, важен, насторожен, внимателен. Отец позади, полулежа на сидении, что-то напевает. Вокруг тишина, покой. И так едем. Сколько? Не знаю, не помню, бесконечно. Многие часы проводил я на этом облучке, вслушивался в поле, в небо, в ветер и в отцовские песни. Протяжные казачьи песни.
Отец работал то председателем колхоза, то председателем Совета, он постоянно был в пути, в дороге, что-то проверял, что-то смотрел, что-то организовывал.
В большие начальники отец вышел после выполнения некоторых заданий Советской власти. В период коллективизации или даже еще раньше, когда началось невообразимое гонение на казаков.
Казачество к тому времени из военизированного, богатого, самообеспеченного сословия России вдруг превратилось во врага Советской власти. Наступило странное для этих мест положение, когда убить казака не
Убить казака стало доблестью, этим хвастались – «я его хрясть…» Не выполнить казаку любое, маломальское задание Совета, поручение комитетчика стало страшным преступлением, за это расстреливали. Без суда и следствия. Расстреливали не по постановлению Совета, не по приказу Председателя или хотя бы командира. Расстреливали просто по распоряжению старшего по команде. Убивали женщин, стариков, детей – «сучье племя».
Вот и отец попал в историю.
Раскулачивали. Отцу исполнилось 18 лет, возраст, когда Совет имел право привлекать молодых к выполнению различных поручений по организации своих мероприятий.
Отцу приказали стоять в охране, с ружьем. В охране арестованных раскулаченных.
Как правило, арестованных размещали в погребах.
Надо сказать, что станичный погреб – это было нечто! Выкопан глубоко, входная наружная дверь встроенного в землю и плотно засыпанного «домика», восемь-десять ступенек вниз, снова плотная массивная дверь, за ней – просторное помещение, где хранились соления в бочках и на полках, вдоль стен лари и встроенные закрома для муки и хлебов, не только для зерна, но и для заранее выпеченных и законсервированных хлебов, в углу – лаз в яму. В яме – картофель, свежие овощи, собственное вино – в бочках, покупные сорта – в бутылях, наливки, браги, мед – хмельной и пчелиный, самогон, бочковое, долгой выдержки и долгого хранения пиво.
Рядом с основным помещением пристраивалась небольшая комната, где встраивались стол, скамьи. Там любили собираться по-очереди друг у дружки старики, пожилые казаки, активисты, молодежь – особенно зимой, в пургу, в холода. Подвыпившие мужички частенько прятались в этих погребах и от женских осуждающих взглядов.
Казачки, они ведь и на язык горячие тоже.
Рассаживались казаки на скамьях вокруг стола, вели бесконечные беседы за вместительной кружкой браги.
Вот у двери такого погреба и поставили Саньку Красноперова охранять «классовых преступников».
Погреба в те годы были еще богатыми. После статьи И. Сталина «Головокружение от успехов» крестьяне, казачество воспрянули, выпрямились, «вот видишь, все образуется, все встанет на место, будет порядок».
Снова с утра до вечера казачьи семьи работали в поле, на гумнах, покосах и огородах. Запускались водяные и паровые мельницы, к ним тянулась вереница подвод с зерном, ожидая богатого помола.
Своего зерна, не купленного, не заграничного.
Появились сытые люди, зажиточные семейства. Открылись лавки Казачьего кооперативного сообщества, работающего все же под государственным надзором. Ну и что, пусть контролируют, пусть проверяют, нам прятать нечего – главное, торговля идет, люди сдают излишки и покупают необходимое. Ожила станица-деревня!
Снова слышен на хуторах, в станицах детский смех, казачата табунятся в увлекательных детских играх. А где дети – там жизнь. Ее бесконечное продолжение. Мало в селении детей – верная примета, селению приходит конец, не станет скоро этого селения.
Захороводилась молодежь. Возбужденные парочки рады окончанию осенних работ. Заигрались свадьбы. Время не ждет! Впереди зимние подготовительные полевые работы, лесозаготовки. Да, именно сейчас, именно теперь – лето закончилось, зима не началась – именно сейчас свадьбы, ласка, любовь.