Донос
Шрифт:
Но русскому человеку нельзя, несподручно долго жить в удовольствии, купаться в изобилии, счастье и доброте. Нам нужны конфликты, потрясения, неуютность. Не годиться нам довольство, не для нас оно. Бесконечные нам нужны «перестройки»!
И – началось. В который-то раз. Сплошная коллективизация, всех в колхоз, все сдать в новое сообщество. Будем жить коллективно!
– Слушай, начальник, а что это такое – колхоз?
– Ты давай вступай, там узнаешь. Кто не согласен, тот есть враг Советской власти. А врагов мы уничтожаем. Поняли? Вопросы есть? Помните, богатых
Раскулачивали всех, кто работал, кто что-то имел. Кто не работал и ничего не имел – им все переходило, им все доставалось. Они хотели иметь все, но не хотели работать. Но иметь все не работая им мешали владельцы, те кто работал, выращивал, добывал, строил. Оставалось одно – все, кто работал, владел, имел – преступники, враги народа. А врагов надо уничтожать.
И уничтожали.
Без счета. Без суда. Без следствия. Во имя и процветания классовой борьбы.
Дело было глубокой осенью. Назавтра намечено большое переселение – вывоз раскулаченных семей из деревни. Закрыв арестованных в погребе, Александр сел на лавку и постепенно задремал. Скучно, да и тревожно – а что же завтра с нами-то? Вдруг тоже самое. В станице – солдаты.
Разбудил легкий стук изнутри, из погреба.
– Санька, а Сань, кум, открой.
– Чево тебе?
– Да открой, дай размяться.
– Постой, осмотрюсь. – Александр выглянул за ворота. Тихо. Станица спит. Фыркают у привязей кони, тихо среди скопищ телег. Но спят не все, в некоторых окнах свет. Дорожные сборы. У ворот раскулаченных – постовой. Из своих же, станичников.
Все перемешалось в этой власти.
Александр вернулся к погребу, открыл дверь.
– Выходи. Только никуда со двора.
– Не, только в избу, слышь, детишки хнычут. – Разошлись. Бабы быстрее в хату – сборы, собрать, что поценнее, породнее, понужнее. Ребятишки в огород, подобрать, чего осталось, из погреба пожалуй не дадут.
Александр с кумом остались вдвоем.
– Сань, может, по кружке бражки, все равно все останется, пропадет.
– А как же мне-то, охрана ведь.
– Да отставь ты это ружье, куда оно денется. Вот поставь здесь, в этот угол, чтоб не «мозолило». Не бойсь, никто не тронет. Пацаны знают, что ты сторожевой.
Спустились в погреб. Достали корчажку с брагой. Брага не менее как пятимесячного отстоя, прозрачная, коньячного цвета – брагу подкрашивали жженым сахаром. Кум достал кружки, деревянные, емкие, налил.
– Ну, давай, Сань, счастливо оставаться.
– Кум, не обессудь, сам знаешь – не волен.
– Ладно, не казнись, и я мог быть на твоем месте. Все мы подневольные. Смотрите тут. Постарайтесь сохранить жилое-то.
– Не от нас зависит.
– Ладно, поехали. С началом
Отпили крупными глотками, не торопясь, солидно, все же помнили – не на посиделках. Покрякали, допили. Кум снова за корчажку, разлил.
– Не пойму я, Санька, куда нас гонють-то? Здесь же мы на земле, знаем ее, знаем – где что добавить, где и как пахать и когда. Мы же знаем, Санька, свою-то землю, как удобрить, когда садить, а где и задержаться с посевами, не спешить. Санька, да разве без этого земля родит? Что мы там-то, на каких-то новых землях? Где он край тот, куда везут? Мы ведь с тобой и так за Уралом, куда же еще?
– Поменяют, может, местами? Нас туда, их сюда.
– А зачем? Люди же…
– Ладно, кум, не бери в голову. Поехали. Корчажка быстро пустела…
Утром хватились, нужно трогать, а ни Саньки, ни кума нет. Комитетчик зашелся криком – найти, поймать!
За дверью нашли ружье. «Убили» – взвились бабы. Спустились в погреб.
На полу, у столика мирно сопели охранник с арестованным. Еле-еле растолкали. Те ошарашенно крутили головами, «что, где…» Наконец дошло – черт, раскулачили же.
Опохмелиться бы… нет, не дали.
Кума забрали. Александра арестовали. До вечера. Вечером отпустили – «еще раз случится, выпорем…»!
Так отец попал в активисты. Вскоре он становится секретарем сельсовета, а затем и его Председателем.
Выселили все же не всех. Кто-то из больших начальников одумался, зачем вывозить, а здесь кто? Здесь-то кем руководить будем? За Уралом все же, не так уж и многолюдно! Везли, правда, и с Украины, и из других краев, да пока-то они обживутся. Много семей вернулось.
Но хозяйства были порушены, разграблены, разорены. И в колхоз нечего вносить. А что раньше внесли – быстро проели, растащили, переломали. Коллективно. Чужое проедается быстро, без оглядки – кто больше успеет, кто быстрее других.
Начиналась эра беднейшего крестьянства, нищих колхозов, голодных колхозников.
Но это же русские, казачество! Снова через год-два огороды, коровы, куры, гуси – хозяйство!
Колхоз этот непонятный не давал ничего – кормило хозяйство.
7
Приснился мне странный сон. Будто мама появилась в камере. Неожиданно. Одета в пальто, которое я купил ей в Москве, где мы с ней останавливались по дороге в Одессу. В мой первый, после института, отпуск мы с ней поехали на отдых и для ее лечения в Одессу.
Это было ранней весной, на Севере еще зима, на Урале – самое начало весны, сразу после выписки мамы из больницы, где сделали ей сложную операцию. Это случилось в Челябинске, почти за год до этого первого моего «северного» отпуска. Мама долго и тяжело болела, выздоравливала медленно, после выписки из больницы жила у Зои.
Я взял в профкоме две путевки в «Аркадию», заехал за мамой и увез ее выздоравливать на Черное море. К теплу, к фруктам, к зелени, к Одесским дворцам и паркам.