Донос
Шрифт:
Если кто-то захотел и забрал свою пайку с утра и съел хлеб сразу, за один присест – его никто не упрекнет. Все понимают – человек голодный. Этот человек может за обедом снова взять хлеб и есть его с общим варевом. Но такое может произойти только один раз. Если этот человек и на следующий день с утра съест свою «пайку», а потом подстроится под общую еду, этот человек есть вместе со всеми, в общем «котле», больше не будет. Альберт скажет перед варевом – «нас пять человек» – хотя в камере шестеро. Но шестой, это тот человек, что пристроился к общему хлебу. И для всех его уже нет. Вскоре он исчезает из камеры.
В
На завтрак раздают кашу и кипяток, который считается чаем, но это именно кипяток – он не только не заварен, он даже не «подкрашен». На обед – суп, каша и такой же кипяток. На ужин – каша и чуть-чуть подкрашенный чай.
Каша и суп – это условно. На самом деле – это «жидкая бурда», совершенно для нормального человека не съедобная. Даже в самые голодные дни в «транзите», когда мне совершенно нечего было есть, кроме тюремного хлеба, я не смог заставить себя есть эту «бурду». Это блюдо трудно представить, его надо видеть. Это примерно так – в чистую воду бросают немного крупы или что-нибудь мучное, подсаливают слегка, все это кипятиться – вот и готовая еда для заключенного. Но это примерно, на самом деле тюремное варево надо видеть, описать его невозможно.
И это едят. В общих камерах за такой едой выстраиваются длинные очереди. А что делать, хлеб и эта «бурда» все же какая-то поддержка, какая-то пища. В тюрьме далеко не все получают передачи. С тюремными порядками, когда половину надо отдать «смотрящим» и другим разного рода «старшим», полученной «дачки» хватает на день-два. А жить-то надо. И бурду станешь есть.
Но это в общих камерах или на «зоне». В малолюдных камерах, в «маломерках», как наша, люди объединяются и живут за счет «дачек» или ларька. Тюремное варево не берут, хотя разносчики постоянно, в строго установленное время, стучат «кормушкой» и спрашивают традиционно – «есть будете?».
Вот в таких «маломерных» камерах, когда есть «дачки» и «ларек» и когда друг-друга сокамерники поддерживают, вот в таких камерах люди выживают.
Курган, в конце тридцатых, начале сороковых годов, был одноэтажным небольшим городком. Вокруг города – степи, равнинные леса. С крыши двухэтажного дома просматривались окраины города, окружающий его лес, далеко просматривались поля. Климат – резко континентальный, жаркое лето, холодная зима. В городе был городской парк с летним театром и аттракционами, драматический театр, несколько кинотеатров, наиболее крупные из которых – «Совкино» и «Детский», летний кинотеатр в городском саду.
Летом приезжал цирк, на пустыре, в районе Базара, раскидывался огромный цирковой шатер, выставлялись рекламные щиты, разыгрывались смешные сцены «зазывалами». Пацаны целыми днями просиживали вокруг циркового шатра, наслаждаясь шумной рекламой «зазывал», цирковой клоунадой и театральными представлениями, которые устраивали артисты до начала спектаклей, привлекая зрителей.
Курган был городом спокойным и дружным. Люди друг друга знали, если и не были знакомы, то по крайней мере знали, что это да, наш, курганский, не знаю его, но в лицо помню, встречал.
«Конечно, конечно, и поручусь за него и
В городе был в те довоенные годы шикарный Базар. На базар ходили как на аттракцион. Кого там только не было! Караваны верблюдов из Казахстана, из Азии, китайские торговцы, уральцы, Алтай, Сибирь – вся торгующая публика собиралась в ярмарочные дни в Кургане. Население города увеличивалось во время ярмарки в два-три раза… Начиналась Курганская ярмарка в конце августа. Бойкая торговля и веселое базарное гулянье шли неделями, до самых холодов. Готовились к этой ярмарке тщательно, в районе Базара строилось целое поселение – шатры, палатки, ларьки, лотки, огороженные стоянки для скота, лошадей, верблюдов.
И цыгане. Цыгане в городе, вокруг города, за рекой, на полях, в перелесках. Шум, гам, песни, концерты, цирковые силачи, клоуны, фокусы. Райское время для пацанов! В базарной бестолковщине всегда находились затоптанные рубли и трешки. С подносов свободно доставались и пробовались мелкие сушеные фрукты, а порой и что-нибудь посолиднее. Было сытно и весело.
Когда в 1942 году небывалое наводнение затопило город так, что по улицам перебирались на лодках, а если где-то и ходили, то только по веревкам – Базар снесло. Снесло все постройки, которые в то время восстанавливать было нечем и некому. Город тогда как будто потерял что-то свое, собственное, именно этому городу характерное. Курган стал другим – суровым, настороженным. Голодным.
Вскоре после переезда отец начал работать на партийной работе, по линии Горкома партии. Он и учился не оставляя работы. Еще бы, такую семью на студенческую стипендию не прокормишь. Вскоре и мать начала работать, старшая сестра Зоя постоянно занята по дому, нам, младшим, была предоставлена полная свобода. Брат Саша быстро сдружился с курганской «улицей», но не затерялся в ней. У него с отцом частенько на эту тему происходили сердитые разговоры, но через три года, когда началась война, отец ушел на фронт, а мы остались одни, знакомство с «улицей» Саше очень пригодилось. Чтобы выжить – надо было добывать. Саша в первые военные годы верховодил у курганской шпаны. А, значит, частенько что-то добывал. И нередко подкармливал нас, младших.
Через год отец получил хотя и небольшую, но свою отдельную квартиру, на втором этаже старого купеческого дома, в шикарном месте, на улице Вольнопожарной, напротив городской «Пожарки», рядом с чудесным парком. В парке были различные качели, небольшое колесо обозрения, громадный вращающийся Гриб – пацанам было где и чем развлечься. И все это, на радость матери и старшей сестры, рядом с домом, легко поглядывать за младшими.
Квартира не очень большая, но достаточная, чтобы нам всем разместиться – общая комната, большая, старых планировок, кухня и спальная комната. Въезжали мы в нее шумно, весело, с друзьями, застольем.
Никто из нас не подозревал тогда, что в этом доме, в этой квартире нам придется прожить долгие, тяжелые годы войны.
К нам иногда переводили людей из других камер. Такая «тасовка», переводы из камеры в камеру, видимо имеют какой-то смысл. Тут и заинтересованность надзирателей и следователей в дополнительной информации, и предотвращение каких-то объединений, сговора, «блоков». Это и нагрузка, испытания и даже наказание особо несговорчивых. Всего здесь есть понемногу. Как-то спросил в камере, что означают эти перемещения. Ответы однозначные – особая «забота» об узнике.