Доппельгенгер

I

Не доверяйте зеркалам, люди! Если долго глядеть на своё отражение, оно может ожить. Я видел, так бывало! И только богам ведомо, что будет твориться в его в голове...

Безумный бродяга с Храмовой Площади

Вимарк

Альвидери пристально вглядывался в зеркало. С гладкой поверхности на него смотрел стройный и подтянутый мужчина. По человеческим меркам он был очень даже хорош собой: высокий и широкоплечий, одетый в новёхонький серо-зелёный дублет и узкие штаны, которые так удачно подчёркивали крепкие бёдра; лицо благородное, гладко выбритое, с мягкими чертами, длинным, чуть с горбинкой носом и мужественным волевым подбородком с ямочкой. Ореховые глаза под тонкими бровями, прежде взирающие на одних с щенячьим раболепием, а на других - с хищностью коршуна, сейчас были холодны. В них читалось презрение, отвращение и сокрытая глубоко внутри ненависть. Потому что эти глаза, внешность и даже имя принадлежали Вимарку Альвидери. Человеку. А он к этому часу уже полночи, как был мёртв.

«Трантольстанер, - тихо подумал тот, кто прятался под обликом королевского виночерпия, - меня зовут Трантольстанер...»

Сколько лет прошло с тех пор, как это имя произносили вслух? Кто уже вспомнит? На сколько имён и прозвищ он откликался за эти годы? Сотня... две. Как много ухмылок, жестов, ужимок и прочих особенностей характера ему пришлось перемерить? Тысячи. А какое количество масок, личин и легенд осталось позади? Уже и не счесть. Одним словом - много.

Чужие брови сошлись над чужой переносицей; не свои губы изогнулись в хищной улыбке, явив зеркалу злобный оскал. Зато вот смешок - свой, родной смешок - вырвался из груди и, словно крик возмездия, взметнулся к потолку.

«Завтра вечером, наконец-то, свершится моя месть... Вы заплатите, люди. За всё».

***

Двое мальчишек сидели на облезающей черепичной крыше. Перед ними расстилался огромный каменный и угловатый город, упирающийся причалами в синюю кайму на горизонте. Красный диск на розовом полотне медленно опускался к морю. Прохладный летний ветерок ерошил волосы, принося запах солёных волн.

– Скажи... Почему мы такие?
– спросил младшенький - пухленький, конопатый и рыжий мальчуган, - разглядывая свои новые руки. Такие холёные, с бледной кожей, без мозолей и грязи под ногтями. Их настоящий хозяин никогда не знал тяжёлой работы.

– Какие, Трант?
– поинтересовался старший - темноволосый и долговязый юноша, - вгрызаясь в красное яблоко, стащенное с прилавка на базаре. Трантольстанер повернулся к нему, взглянул с искренним и неприкрытым недоумением, как умеют смотреть только дети, и ответил:

– Другие, Квил. Не такие, как они все.

Квилокин усмехнулся и потрепал брата по рыжим прядкам, отчего тот забавно сморщился.

– А почему солнце жаркое, а луна холодная?
– ответил он с грустной улыбкой.
– Просто так бывает, братец. Всегда есть «свои», а есть «чужие». И не нам выбирать, на какой стороне родиться...

Это было яркое воспоминание. Одно из тех, которые проносятся через всю жизнь. И он так сильно скучал по этим дням. Потому что их уже невозможно было вернуть.

***

Трантольстанер являлся редким представителем почти

полностью истреблённого народа. Как себя именовали его предки, он не знал. Люди же их называли по-разному: двояк, фетчер, доппельгенгер, крадун, бедняр. Перевёртыш. Тварь, которая похищает лик, а затем и душу. Так однажды решил кто-то из людей. Этим они и оправдали многовековой геноцид доппельгенгеров.

Всё немногое, что Трантольстанер знал о своем народе, было почерпнуто от брата, с которым он рос на улочках Артогарда - столицы королевства Бриттолия. Исторически сложилось так, что перевёртыши, никогда не имевшие ни родины, ни государства, ни даже собственного языка, давным-давно ассимилировались в самых крупных городах мира и слились с местным обществом. Существа, порождённые Хаосом, несущие в себе его частичку от рождения, обладали даром полной мимикрии - способностью изменить свой внешний вид и стать двойником кого угодно: вплоть до мельчайших деталей скопировать прообраз не только внешне, но также перенять голос, манеру речи, особенности характера и даже привычки.

Стоило лишь ненадолго взять в руки дорогую человеку вещь, которую он долгое время носил при себе, часто её касался или был к ней привязан, и сразу же после перевёртывания доппельгенгер получал все аспекты характера человека и даже последние пережитые им эмоции, ощущения и мысли - предметы хорошо впитывают ауру и энергетику души, и чем дольше вещица хранилась у хозяина, тем лучше получался воссоздаваемый образ. Недоступными оставались лишь долгосрочные воспоминания. Также доппельгенгер мог перевернуться напрямую, прикоснувшись к прообразу, но тогда он выдавал себя с потрохами, а потому способ превращения через вещь был гораздо надёжнее.

– Я даже от одного из наших слышал, что в старые времена перевёртыши достигали такого мастерства, что могли скопировать образ, стоило им только взглянуть на человека! - рассказывал брат, когда они одним вечером сидели на чердаке старого дома, поглощая те скромные порции еды, что им удалось украсть в течение дня.
– Жаль мы с тобой так не умеем.

– А как можно обнаружить другого доппельгенгера? Вдруг вокруг нас ходит множество собратьев, а мы даже не знаем об их существовании...

– Не знаю, - пожал плечами Квилокин.
– Наши рассказывали, что невозможно перевернуться в другого перевёртыша, а значит, если дотронуться до одного из собратьев, ты ничего из него не вытащишь. Но это лишь то, что я слышал. На деле мне не выпадало возможности выяснить.

– Так выясни сейчас!
– предложил ему тогда Трант, протянув свою руку. Брат ухмыльнулся и сжал его предплечье. Вскоре отпустил, покачав головой.

– Ничего. Вообще. Ни мысли, ни воспоминания, ни даже маленького глоточка прообраза. Я не могу в тебя превратиться.

– Здорово!
– возликовал Трант.
– Значит, если мы когда-нибудь дотронемся до человека и ничего не почувствуем, то будем знать, что он - один из наших!

– Это вряд ли, - покачал головой брат.
– Раньше нас было больше здесь. Но это было давно. Сейчас в Артогарде, думаю, только мы и остались.

– А где они теперь?

– Кто?

– Ну, другие... «наши».
– Трантольстанер всегда хотел встретить кого-нибудь из своего народа, особенно после таких рассказов.

– Они ушли. Кто-то не хотел жить среди людей. Кто-то искал лучшей доли. А кто-то боялся быть пойманным.