Дорога в Лефер

Андреев Николай Юрьевич

– Совсем близко глоркастерское войско. Пусть я ненавижу их, но вдруг они помогут нам в битве? Тысячу лет никто с ними не дрался, и… – Томаш ухмыльнулся удачной шутке. – И даже сами демоны не знают, как с этим гадом сражаться.

– С глоркастерцами? – начали переспрашивать собравшиеся.

– Хм…

– Чтоб им!

– Все-таки, демон…

– Ради такого можно и забыть…

– Но только – на одно сраженье.

– Эй! Очнитесь! Это же глоркастерцы, да они нас!..

– Глоркастерцы, командир.

Голос этот отличался от сонма других. Первым обратил внимание на вошедшего в дом черно-зеленого воина Олаф.

– Глоркастерцы, командир, – повторил воин громче, и на него начали смотреть.

– Глоркастерцы! – и замолчали все…

Пестрел воздух от красно-желтых знамен. Глоркастерское воинство выстраивалось в двух полетах стрелы от рыбацкой деревушки. Их было много, очень много! Шлемы сверкали в лучах полуденного солнца. Ветер игрался с плюмажами и накидками.

А впереди возвышался лорд в баснословно дорогих латах – и человек в наглухо надвинутом шлеме и странном, невиданном доспехе. Сами глоркастерцы удивлялись, как этот выскочка легко и властно командует самим лордом! Но тот – подчинялся, из страха и желания победить давних врагов. Всех врагов. Навсегда. И только трое знали, кто он таков, этот человек в странном доспехе и белом плаще с "рожками".

Глоркастерские герольды привезли в деревню предложение сдаться. Им обещали жизнь. Томашу стоило только сжать кулаки, и бахвалы поняли, что к чему. Мироринцы шли на бой.

Черно-зеленый строй выстроился напротив красно-желтого. Он был много, много уже и слегка короче.

– Как мало, боги, как мало! – не выдержал Олаф.

– Сколько бы ни было, они будут сражаться до конца – и чуть дольше, – отстраненно произнес Ричард.

Сейчас он думал о глазах, о ее глазах…Где же, когда же он их видел? Он силился вспомнить, но…

И

кровь…И крики…И кровь…Пламя…Мама…Мама!!! Не раздалось ни криков, ни пенья труб, ни ругани. Воины просто пошли друг на друга, а небо прорезали стрелы… Последняя глава Всему в этом мире приходит конец. Быть может, там, над небесами и под звёздами всё иначе, но только не здесь. Быть может, где-то там, далеко-далеко, есть лучший мир, в котором всё кончается хорошо. Мир, В котором герои получают должное, злодеи погибают, а матери и невесты дожидаются своих близких. Но в этом мире, мире, кроме которого у них не было ничего, всё было иначе. Здесь злодеям верили, а правдолюбов почитали за сумасшедших, а что до героев…Оно ведь лучше, когда их нет, так ведь? Ричард Магус, Олаф Везучий и Рагмар жили в этом мире. Другого у них не было – но иного не пожелали бы никогда, ни прежде, ни после. Хотя "после" – после у них не было. И вообще не было ни того, что до, ни того, что после – у них было только сейчас. Сейчас, растянутое до вечности и сжатое до крупицы мгновения. А это и так очень много, не правда ли. Похоже, больше никого не осталось. Вон там лежал десятник Эйхгорн, тот самый, над губой которого начал пробиваться первый пушок и которым юноша человек так гордился. А вон там, пронзённый двумя пиками, валялся поверх тел своих бойцов воевода Томаш. Даже мёртвый, он рукой своей, устремлённой в вечность, направлял души своих воинов. Кажется, он улыбался, довольный тем, что и после смерти останется во главе столь милого его сердцу воинства. А вон там…Да…Прислонившись спиной к камню, отправился на поиски лучшего из миров Эмиль Картавый. Глаза его остекленели. Не моргая, он смотрел на врага, без страха. Никто не смог бы упрекнуть Эмиля в том, что он смалодушничал. Родители могли бы гордиться своим наконец-то повзрослевшим – к сорока-то годам! – сыном. Они примут его в свои объятия там, в другом, самом прекрасном и вечном мире. Ричард Магус, Олаф Везучий и Рагмар жили в этом мире. "Жили" – это значит, что настала пора с ним прощаться. Никто ведь не думает, что втроём они выстояли бы сейчас против этой армии? Нет, оно не было тем сказочным, легендарным вражьим воинством, что протянулось до самого горизонта. Потрёпанное, изъеденное проплешинами пустоты, войско это едва стояло на ногах. Кто-то опирался на копьё, чьё острие откололось в пылу боя. Кого-то держали под руки товарищи, бессильного, обливающего потом и истекающего кровью. Их осталось совсем немного. Но – их было бесконечно больше троих. Всего лишь троих человек… И всё же они не подходили. Они боялись. Каких-то трёх чел…То есть двух человек и орка. А может, одного человека, одного орка и одного мага. Кто их знает, чароплётов. В крови, чужой и своей, запёкшейся под палящим солнцем Двенадцатиградья, они стояли втроём против целого мира. Знали бы они, что в ту же минуту также стояли шестеро против целого света. Но там были ангел и демон, двое рыцарей, некромант и алхимик. А они, втроём, что они сейчас могли? Солнце клонилось к закату. Ричард, приложив мокрую и липкую от пота руку ко лбу, любовался алым шаром, спешащим отдохнуть от забот мирских. Говорят, то огнегривые кони несли златую колесницу, увозившую души подальше от мира. Магус был в конце своего пути на площадку этой колесницы. Он должен был успеть в последний момент – пока колесница не исчезла бы в закатных небесах – ступить на подножку колесницы и уйти вместе с другими. Кажется, Магус улыбался – а может, то просто губы его дрожали. Или (кто знает?) он шептал что-то напоследок. В ушах его свистел ветер, принёсший последние слова учителя. Мир принёс последнее "прости" Дельбрюка. Расслышав последнее слово, то самое слово, что не успел прошептать учитель, Ричард не изменился в лице. Отнюдь! Он только шире стал улыбаться. Весть была доброй и…нужной, что ли? Магус кивнул собственным мыслям и слову учителя, что было принесено ветром. Олаф пожал плечами. Напоследок Ричард имел право сойти с ума, почему бы нет? Каждый имеет на это право. Напоследок….На самый последний последок…Больше для них уже ничего не будет: Олаф знал это. Мысль эта не пугала и не радовала. Она просто приносила знание, ничего более. Одна простая мысль: это конец. Что ж. Ему не суждено было умереть, захлебнувшись пивом. Ему не раскололи череп кистенем в порту. Его не свалила "любовная болезнь", и тело его, раздувшись от водянки, не лопнуло. А такая смерть – смерть в бою – чем она была хуже всяких иных? Она была даже лучше. А ещё Олаф вспомнил, что погибают они за Двенадцатиградье, за Лефер, ставший родным домом, а значит, погибают они за правое дело. Что могло быть лучше для наёмника, покинувшего родную деревню?.. Духи летали вокруг Рагмара, наставляя его на последний бой. Здесь было столько крови и смерти, что хранители спустились по Древу без помощи шамана. И сейчас все они были здесь: дед., прадед, прапрапрадед…Все до самого начала. Все. Кроме одного. Здесь же были те, кто был или мог быть после. Все собрались здесь, дабы наставить пред битвой Рагмара, Не-видящего-духов, сына шамана, так и не отыскавшего путь по Древу и оставшегося обеими ногами на ветвях Срединного мира. Они одобряли его выбор. И наконец-то он их видел…Рагмар тоже улыбался. Он встретился со всеми, кого мечтал увидеть всю свою жизнь. Мечта исполнилась. Жизнь же…А, разве это главное!.. Он вышел вперёд, но даже сейчас его окружали по двое воинов с каждой стороны. Сейчас он боялся их ещё более, чем перед битвой. Боялся – и уважал. Даже виночерпий великого ванакта Лид, презиравший войну, умел уважать врагов. Настолько, насколько варвары этого заслуживают, конечно же.

– Я предлагаю варварам почётную сдачу, – голос его, вобравший в себя тысячу лет, скрежетал могильной плитой и распространял холод, из-под этой плиты выходивший. – Служба. Лучшая служба, самая почётная, что существует во всех известных мирах. Слава, которой прежде ни у кого не было. Девушки, мальчики, золото, драгоценности. Иначе – смерть. Родина ваша будет предана мечу и огню. Народы ваши будут изничтожены, дабы урок преподать другим варварам.

Он застыл, уперев железные руки в боки. Трава под ним пожухла. Солнце катилось к закату, окрасив мир в царственный багрянец. В этот миг все были героями и ванактами, иначе и быть не должно. Ветер зашелестел в рунах башни. Они переглянулись. Из глаз Ричарда смотрела вечность. В глазах Рагмара застыла тень Древа миров. А вглядевшись в зрачок Олафа, можно было бы разглядеть бастионы Лефера, а в само1-самой глубине – сожженную деревню. Ту, которых тысячи по Двенадцатиградью. Ту, которая одна-единственная во всем мире.

– Смерти – нет, – ответил Рагмар, окружённый духами, коих видел сейчас только он.

Остальные кивнули. Демон постоял ещё немного, а потом заговорил, и чудилось, будто то крышка гроба стучит вдалеке.

– Нас больше в десятки раз. Вы устали. В какой-то момент один из вас пропустит удар. У этого, – рукавица заскрежетала, двигаясь, – больше нет сил на чудеса. Сперва погибнет один. Потом второй. Третьего затопчут, щитами закидают. Трупы разрежут на куски…

– Посмотрим, – коротко ответил Олаф.

Дребезжа и скрежеща, голова демона склонилась. Похоже, ответы врагов загнали его в угол, а после загадочно произнёс:

– Видно, Нарсес всё-таки сподличал напоследок…

Постояв так немного, демон развернулся и зашагал прочь. Когда он шёл, сминая траву, в воздухе раздался не голос даже– скрежет:

– Прощайтесь. Я милосердно дарую вам время, потребное для прощания с миром.

Они ничего не сказали друг другу, да и зачем? Всё было понятно и без слов. Даже духи отступили назад, чтоб не мешать напоследок. Однако Рагмар чувствовал их присутствие, и стоило ему только посмотреть по сторонам, как он увидел бы их силуэты. Они ждали. Они знали, что сейчас будет. И они были правы: пришло время умирать. Рагмар был счастлив оказаться рядом с ними, увидеть их…Чтобы затем уйти по ветвям

на верх, на самый верх. Только одного не было меж них…Отец…Где отец?.. Может, он смотрит с самых Высоких ветвей? Может, он отыскал древних духов?..

Олаф пожал плечами. Жизнь успела промелькнуть пред его глазами, так что память сейчас пустовала, отдыхая и не посылая ни образов, ни даже обрывков фраз. Пустота. Спокойствие. Скоро конец: он знал это.

Ричард обратился вглубь своей души. Голоса и звуки ушли из памяти. Значит, скоро он…Да, ещё миг, и…

Он спасёт их. Спасёт их всех. А цена…Цена не имеет значения. Сейчас. Ещё чуть-чуть. Вот уже в грудь, хладную и тонкую, ломится морозное пламя… Магус улыбнулся:

– Эй, демон! – он воскликнул донельзя дерзко и весело. – Эй! Ты знаешь, что смерти нет?!..

Тот повернул голову и… Он почувствовал, что…

– Уничтожить его! Все-е-е-е! Уничтожьте его!.. Иначе все сдохнете!..

И мир рухнул – рухнул сразу со всех сторон… А Ричард… Ричард падал. Падал туда, где нет даже "никуда"…Падал туда, где есть все "куда". Не были и не будут, а именно есть, иначе их не было бы. Пустота разрывала его на куски, а ветер, бивший в лицо и свистевший в ушах, срывал последние покровы – за одеждой исчезло само тело. Ничего не осталось. Хотя…Кто знает? Может быть, та искорка, что горит в глубине каждого, ещё сверкала, светя в непроглядной тьме? Ричард падал…Он не понимал – он знал, каким-то непостижимым образом знал, что это – конец, что долгожданный покой пришёл к нему. А там, в самом яростном из известных миров, тело его разбрасывается молниями. Или должно разбрасываться… *** Они стояли друг напротив друга, застыв в напряжении. Железо, в которое заключена душа пришельца из прошлого, одного из создателей магов, и потомка тех самых магов. Потомка, рождённого с капелькой расплавленной магии. О чём они сейчас думали, тени встретившихся тысячу лет спустя людей? *** Хотя, конечно, "конус холода" был бы надёжнее, а "узы Мандалана" эффектнее…Но что взять с мира! Что он знает о магии? Ха! Что ему дано понять о созданных не здесь, о нездешних, в чьих жилах течёт расправленное серебро былой магии?.. Нет, они не отсюда, они не от мира сего, а потому кто-то должен уйти. И чаще всего – это сам маг. Ричарду бы хмыкнуть – да только нечем. Здесь, в глубине мира, был только он, он-сам, без всего напускного и наносного. А сейчас и ему суждено будет раствориться…Но к чему?.. *** – Тебе предстоит сражаться! – Но зачем?.. За что?.. За кого?.. Никого из них нет рядом со мной…Только их плач…И крики…И слезы…Мама…Мама!!! – Не знаю… *** А вот и кончилась борьба. Всё. Конец. Мир победил. Пора на покой…Но что-то в глубине оставшегося Ричарда самого-себя противилось этому. Это было похоже на то, как червоточинка ширится в сердце, как оно раскрывается изнутри навстречу печалям и невзгодам, не в силах принять случившееся. Сердце ноет, обливаясь кровавыми слезами безнадёжности и непримиримости. У кого-то ноет оно лишь мгновение, а кого-то оно терзает днями, годами, веками…Чья-то червоточинка перекидывается и на память потомков, не давая покоя уже им. И вот сейчас также ныло что-то в Ричарде. И это что-то не сдавалось, оно не принимало поражения и никогда бы не приняло. Но только почему?.. Это невозможно было объяснить. Как словами рассказать то, что никак не связано с мыслью, со словом, только – с чувством, только с тем, что сокрыто во глубине до поры до времени, что-то, что пробуждает тебя ночами и заставляет дрожать, плакать или смеяться? Что-то, плачущее за покровами сердца и души, что-то, заставляющее идти на поступки, в которых ты сам себе не можешь дать отчёт? Что же это было?.. Кто же это было?.. Ричард всегда мечтал найти ответ на этот вопрос. И вот ему удалось это. Лишь здесь, где не было ничего, кроме него самого. Ричард понял, что это он-сам борется. Тьма надвигалась со всех сторон. И только крохотная искорка, падавшая вниз, светом сверкала ярко и боролась с темнотой. Так не могут бороться живые – только ушедшие. Он боролся всем, что у него есть: он боролся весь. Он боролся со всем. Но крохотная искорка – звёздочка падала вниз (а может быть, вверх), и даже гордая, невозможная, неожиданная борьба не могла остановить её падение. Должно быть, лишена была смысла эта борьба – и всё же он сражался. Сражался вопреки всему. Лишённый рук и ног, лишённый тела своего, он боролся. Чем? Он сам не смог бы ответить…Должно быть, самым сердцем своим, самим желанием сражаться. И он – он не сдавался, вопреки всему, этот тщедушный, знавший мир только как страницы книги, краешек света вокруг них и звуки, эхо голосов и криков…А ещё – мир как отражение последнего взгляда учителя. Он был солью на раны, не более. Человек, коего не почитали за такового. Человек, который не хотел жить, который жил сражением…Человек, душа которого теперь уходила далеко-далеко, прочь, оставив позади себя смерть и гибель. Но он – он не хотел умирать. Бороться было просто. Сложнее было – понять, зачем надо было сражаться. А значит – зачем надо было жить. И он, знавший историю этого мира и легенды о двух других, перечитавший едва ли не две трети книг, сохранившихся на Хэвенхэлле, он, выдержавший много и даже чуть больше… Он, он – не знал. И потому он падал вниз. И огонёк тускло блестел во тьме, и свет его уже был не столь ярок, как прежде. Потому что он – уходил. Уходил навсегда. Быть может, он ещё смог бы взлететь… *** Они стояли друг напротив друга. Лид поднял забранную в железо руку– чужую, заёмную руку – кверху. В тот момент он вспомнил о прошлом. Вспомнил, как ходил коридорами дворца ванакта и мечтал, дабы от слов его появилась улыбка на устах владыки. Вспомнил, как рушилось всё вокруг, как Нарсес объявил себя новым ванактом… Вспомнил, как горело море за окоёмом, а под ногами земля дрожала многие недели. Как созвездия плясали безумный, кабацкий, мужицкий танец, а любомудры хватались за головы и сбрасывались со скал в море. И как тот ветер, нёсший серебристую…нет, серебряную, пыль, всё дул и дул. И как гибли в боях с варварами люди. И как Нарсес…Хотя тот – тот заслужил, чего уж там. И как рассыпалось Государство во прах… И только в этот момент Лид понял, что для своего мира он был слишком молод, а для этого –слишком уж стар… И что он последний чиновник канувшего в озеро Забвения Государства… И что он, в общем-то, никому здесь не нужен…Потому что где двое – там есть Государство…А он был один, совсем один в этом мире… А где-то там, вне миров и звёзд, крохотная искорка боролась за право вернуться назад. И каждый миг сомнений дарил шанс на победу, шанс на то, чтобы вернуться и вернуть. *** Он знал: ему осталось чуть-чуть, самую малость. Обречённый с самого дня гибели родителей на бой, Ричард боролся в последний раз. Видел бы его кто-то сейчас, яркую звёздочку, всё не угасавшую под натиском темноты! Ещё чуть-чуть, ещё немного, лишь бы продержаться… Он сдерживал натиск – но всё-таки не мог перейти в атаку. Потому что не знал, зачем. Он не знал. Он так и не смог найти выхода… Он так и не мог найти смысла, смытого годами борьбы. Он-сам и был борьбой. Только лишь борьбой. Прожитые – или пробытые? – годы протянулись чередой…Да непонятно чего чередой… И потому он падал. Падал. И сверкавшая из последних сил звезда гасла, гасла, гасла…А тьма подступала со всех сторон, неизбывная и непобедимая. Только издалека раздался тихий голос. Женский голос. Её голос. Той смешной девушки с побережья. Он силился услышать его. Звёздочка, едва не потухнув, засверкала чуть ярче. Она тянулась на звук, на тень голоса, ведь тень рождается только там, где есть свет.

– Возвращайся! Обязательно возвращайся! – да, именно так она сказала перед битвой. – Возвращайся…

Это было несбыточно. Но всегда мечтал он о несбыточном, о том, чего не было и никогда не могло быть.

– Возвращайся…

И боль…И крики…И смерть…И крики…Мама?..Мама!!! Папа!!! Деревня горела… Что-то было в этих глазах…Какого же они были цвета? Неуловимые, дымчато-зелёные…Да…Такие…Кажется, люди говорят "красивые"? А ещё ласковые…Прямо как у мамы…Мама… – Возвращайся, – а вот и её голос. Будь у него тело, он бы задрожал, настолько непривычно было услышать хоть что-то, кроме тех звуков перед смертью её…Мама…А помнишь?.. Помнишь… Ты точно помнишь…Ты всё помнишь… – Возвращайся, – а вот это уже голос отца.