Дотянуться до моря
Шрифт:
«Бля, насколько же прозорлив был Хэмингуэй! — с горечью подумал я. — Только попадется что-то стоящее на удочку, как сразу налетают акулы, мать их! Ну, и черт с ней, с этой Рыбой, подавитесь, суки!»
— Дело в том, — вздохнул Ещук, — что объект же этот ведомственный, ты знаешь. И поэтому конкурс по нему проводится не по 214-му федеральному закону о госзакупках, а совсем по другим правилам. Так вот, в отчетности этого Ведомства конкурс уже прошел, ты победил, и исправить эту отчетность невозможно, она наверх ушла. Не подписан еще этот госконтракт, но приписан уже к твоей «Арми-Строй». И моим, как ты выразился, работодателям этот контракт нужен вместе с твоей фирмой.
Он смотрел на меня, и
— Да не может такого быть! — заревел я. — Я еще бумаги не подписывал, печать не ставил! Как может неподписанный еще государственный контракт попасть в какую-то там гребаную отчетность! А если я его вообще не подпишу? Под трамвай попаду, например? Или просто — не захочу? Как тогда?
— Подпишешь, не подпишешь — какая разница? — раздраженно ответил Ещук. — Не имеет это уже значения. Если попадешь под трамвай — подпишет кто-то за тебя, свято место пусто не бывает. А будучи живым станешь упираться — можно и под трамвай угодить, дальше — по той же схеме. Смекаешь?
И Ещук уперся в меня немигающим, очень нехорошим взглядом. На стол, казалось, посыпались искры. Майор отвел взгляд первым.
— Ладно, насчет трамвая это я так, образно, — примирительным тоном продолжил он. — Ни о какой физике, конечно, не может быть и речи, у нас же правовое государство, верно? Но отказа тебе не простят, учти. Объект ты не построишь, тебе просто не дадут. Не будут принимать работы, и все. Задолбают всякими комиссиями, проверками. Ведь без нарушений строить нельзя, ты это лучше меня знаешь. Госконтракт с тобой расторгнут, попадешь в черный список. Потом у тебя в конторе появится очередной капитан или майор и нароет в твоих бумагах такое, от чего ты не отвертишься. Дело же не в том, насколько у тебя защищенная схема обналичивания, а в том, с какой высоты на тебя будет заказ. А заказ будет с о-очень большого высока, так что стезя Ходора тебе обеспечена. Подумай о семье. И о других людях. Которые с тобой работают, например. Надо будет ради тебя одного целый банк накрыть — накроют. Ну, а уж что Бранку твоему и его бывшему тестю эта история тоже так не сойдет — это будь спок. Их ты тоже прицепом потянешь, и мало им не покажется. И знать они четко будут, кто этому виной.
Огромная, неподъемная усталость навалилась на меня. Ее тяжесть согнула шею, заставила бессильно повиснуть голову. Чтобы хоть как-то сопротивляться это страшной, гнущей к земле силе, я упер локти в колени и так замер, словно приговоренный, ожидающий последнего свиста меча. Я услышал звук отодвигаемого стула, мягкие шаги Ещука, обходящего стол. Потом скрипнула столешница, на которую примостился его зад, и я ощутил его пятерню у себя на плече. Майор явно хотел выказать сочувствие, но мне страшно захотелось резким движением плеча сбросить эту соболезнующую горячую, немытую лапу, но сил не было.
— Так что это — единственный нормальный выход из создавшейся ситуации, — вздохнул у меняя над ухом Ещук. — Бескровный, так сказать.
Темнота застила мой взгляд, паркетины пола, которые я разглядывал последнюю минуту, расплылись перед глазами. Точно как давеча в разговоре с г-жой Нарцыняк, на меня накатило.
— Суки вы все! — произнес я тихо и внятно. — Суки драные. Расселись по Кремлям, правительствам, администрациям да антикоррупционным комитетам разным, накинули на всю страну намордник с коротким поводком и ухмыляетесь. Я все, что у меня есть, заработал честно, в точности по правилам игры, которые вы создали. А вы приходите и отбираете, как вражья стая, как продразверстка, как воры с бандитами, потому что приглянулось. Но вы хуже воров и бандитов. Те открыто действуют по своему кодексу, по понятиям, а вы законом
Во мне бурлила старая, накипевшая ненависть к всему тому, что я с младых ногтей отождествлял с государственной карательной машиной. От советских времен с их красивыми фильмами про милицию и кровавыми следами от разбитых голов на заплеванных стенах ментовских отделений. От бизнеса времен перестройки и начала девяностых, когда не могущие (а, может, не хотящие?) правоохранители не защищала от саранчовых набегов бритоголовой шпаны в трениках. От конца девяностых, когда силенки появились, когда внутренние органы возмужали, окрепли и, защитив от бандоты, навинтили на денежное вымя деловых людей свой собственный доильный аппарат. До внезапных представлений «маски-шоу» в моем офисе, которым в двухтысячные, казалось, не будет конца. До бесконечно, вроде бы, далекого мне Ходорковского, у которого забрали все за то, что рискнул подвергнуть сомнению объявленное с самого верха единственно правильным. До всех, по которому проехалась государева машина. Я поднял глаза на Ещука и закончил, вложив в слова всю эту ненависть:
— Ни дна чтоб вам, ни покрышки, гады, чтоб вы сдохли все!
— Это значит, что мы договорились? — несколько натянуто рассмеялся в ответ Ещук.
Он убрал руку с моего плеча, встал со стола и снова занял свое место с другой его стороны. Я молчал. Моя ситуация представилась мне узким и глубоким колодцем, в который я попал мановением высших злых сил: я упираюсь что есть мочи руками и ногами в осклизлые стенки, вправо-влево хода нет, и даже вниз нельзя, будет еще хуже, и остается только через силу, через вывернутые суставы и сорванные ногти карабкаться вверх, где, может быть, я увижу еще когда-нибудь небо и сделаю глоток свежего воздуха.
— Ничего такого я в виду не имел, — отрицательно покачал головой я. — Мне надо подумать.
— Подумай, подумай, — согласно закивал головой Ещук. — А чтобы тебе легче думалось, я тебе скажу, что люди, на которых ты сейчас злобные помои выливал, о тебе заботу проявили. В качестве компенсации за компанию твою тебе предложено десять процентов от прибыли с объекта. Естественно, после окончания контракта и подбития бабок. Или сто тысяч долларов единовременно, сразу после подписания всех бумаг. Так что насчет последней сигареты ты неправ.
Я быстро прикинул в голове цифры. Чистая прибыл с объекта стоимостью три миллиарда вполне могла составить четыре-пять миллионов долларов. Десять процентов от таких сумм — большие деньги, и если бы была уверенность, что я их на самом деле получу, сделку можно было бы считать почти честной. Вот только вероятность этого экспоненциально стремится к нулю, потому что, уверен, через два с половиной года об этом обещании никто и не вспомнит — не расписку же, в самом деле, они мне напишут! И вообще, суровые законы бизнеса гласят: деньги надо брать сразу, потому что наличие их завтра — это «большой не факт». И эти люди эту заповедь хорошо знают, поэтому и предлагают сотку «грина» — по меркам Объекта, сущую мелочь, но сразу.
— Пропуск отметь, — сказал я, бросая на стол бумажку. — Я подумаю.
Ещук отметил на пропуске время убытия, витиевато расписался. Я взял пропуск и, не прощаясь, направился к выходу.
— Он поду-умает! — раздался за спиной издевательский смешок Ещука. — Ему царское предложение делают, а он кобенится! Даже Михаил Борисычу такого выбора не предоставляли. Да будь моя воля, ты бы прямо отсюда отправился в камеру, и ближайшие лет десять небо ты бы видел исключительно в клеточку, а костюмы носил только в полосочку. Интеллигенция хренова!