Дотянуться до моря
Шрифт:
Я так не думал, да и возражать было бессмысленно. Марина вышла из машины, крепко прижимая к себе мешок с деньгами, Кир сразу же шмыгнул на ее место. Почти сразу же сзади ко мне прижалась белая вазовская «пятерка», к ней двинулся Слава, открыл заднюю дверь и жестом показал Марине садиться. Марина кинула на меня быстрый взгляд, и решительно двинулась к «пятерке». Слава сел в салон вслед за нею, и закрыл за собой дверь. Но машина не спешила уезжать, явно кого-то дожидаясь. Через пять минут из калиточки показался респектабельный дядечка лет сорока, в пиджаке, хорошо постриженный и с усами. Щурясь на ярком солнце, он осмотрел площадь, зацепился взглядом за «Субару», потом застегнул пиджак и направился к «пятерке», обошел ее слИваи сел на заднее сиденье, так что Марина оказалась между ним и Славой. «Пятерка» сразу тронулась, я попытался что-нибудь рассмотреть в салоне, но стекла машины были непроницаемо-черны. Набирая ход, «пятерка» умчалась, притормозила у перекрестка, повернула налево к выезду из города и скрылась из вида.
— Пап, я туда пойду? — спросил Кир, кивая на голубые ворота. — Не спал всю ночь, вырубаюсь буквально, а мне там шконку выделили. Посплю, пока мамы нет, ладно?
Спрашивая это, он почему-то поглядывал на мои руки, лежащие на руле, и явно не горел желанием оставаться со мной наедине. Я подумал, что говорить с ним в таком состоянии все равно бесполезно, да и не знал я, о чем говорить. Все было настолько ясно и понятно, что обсуждать тут, на мой взгляд, было нечего.
Головой за Марину по здравому рассуждению я не переживал, но на душе все равно скребло. Хотя то, что на передачу денег должна ехать она, было определено ментами и, вроде как, являлось форс-мажором, совесть не давала покоя. Ты ведь мог возразить: «Нет, поеду я, это дело не женское!», но почему-то не возразил. Ну, да, понимал, что поездка эта, к счастью, не бросок на вражеский танк, но все равно вышло как-то кривовато. А если бы танк? Вызвался другой, и слава Богу, пронесло? Ну, да, глупо же всем помирать там, где достаточно всего одной жертвы. Но вот что, если эта необходимая жертва — твоя жена? Я помотал головой: эдак самобичевание вообще до абсурда доведет! Будет танк — будем думать. Только вот Марина никогда не тратила время на принятие решения: танк, не танк, если речь шла о близких, она бросалась навстречу опасности, не раздумывая. Скорее всего, это было у нее неосознанно, на уровне инстинктов, как у рыси, защищая детенышей, бросающейся на медведя, против которого шансов у нее нет. Пожалуй, только сейчас я вдруг с отточенной ясностью представил, что все почти четверть века нашего с Мариной супружества я жил с ней, как у Христа за пазухой, как за каменной стеной. Да, да, именно — я у нее, а не она у меня! Нет, я, конечно, обязанности добытчика и защитника выполнял тоже вполне добросовестно, достигнув, что называется, «степеней известных». Но, во-первых, на фоне достижений иных товарищей это были высоты отнюдь не Эверестовы, а, во-вторых, быть нормальным мужиком — вообще не достижение, а норма, предписанная природой. А вот Марина свои обязанности по поддержанию домашнего очага обычными женскими «родить-накормить-убраться-постирать» никогда не ограничивала. Настолько, что это ее «расширенное» толкование своей роли в семье иногда приводило нас к непониманию и даже конфликтам.
Первый раз сомнение в том, что жизнь с женщиной, которую я решил сделать своей супругой, будет безоблачной, посетило меня накануне бракосочетания, когда мы выбирали мне свадебный наряд. Да, именно мне, потому что платье Марине мы купили просто и быстро: пришли в салон, прошли по представленным моделям (это был совок, по сравнению с сегодняшним днем выбор был более чем скромным, но все же не безальтернативным), я спросил ее, указав на одно: «Не нравится?», и она, пожав плечами, кивнула. Со мной оказалось сложнее. С костюмом проблема заключалась в том, что мне нужен был не самый маленький размер при не самом ходовом росте и, конечно же, не первая попавшаяся модель. Речь шла не о цене (денег у меня тогда было столько, что я даже стеснялся обсуждать эту тему со своей пассией, комсомолкой, не будучи уверен в правильности ее реакции), просто шла эпоха тотального дефицита. Импортные сигареты и пиво уже были не в диковинку, и даже шмотки модные попадались, но найти хороший костюм еще было большой проблемой. В конце концов мы наткнулись на потрясающий бельгийский серебристый костюм-двойку, до сих пор не расхватанный исключительно из-за безумной цены в 190 рэ. Коршуном кинувшаяся к нему было Марина увидела ценник и сникла, а я, соврав про премию, небрежно вытащил искомую сумму, и вопрос был исчерпан. Осталось купить обувь, и вот с этим заколдобило. По моему тогдашнему представлению о сочетаемости предметов одежды туфли к такому костюму нужны были серые, что многократно сужало и так небогатый выбор. И когда мы уже отчаялись найти что-нибудь путное, у Марины на работе кто-то принес не подошедшую пару моего размера. Сияющая, она притащила их на очередное наше свидание, посвященное предсвадебному шопингу. Я открыл коробку, и мое лицо вытянулось. Единственное, что делало пару убогих опорок в коробке похожими на туфли моей мечты, был цвет, да и тот можно было назвать серым весьма условно. Я закрыл крышку, но Марина настояла, чтобы я примерил обувку на ногу. Размер подходил, и Марина заявила, что не видит причин пару не взять и не закончить на этом порядком измотавшие всех поиски. Я заявил, что скорее пойду под венец в армейских кирзачах, чем в этом убожестве. Марина взвилась, и заявила, что моя позиция по меньшей мере неразумна, и что наше бракосочетание перестает казаться ей удачной идеей. Я, тоже распалившись, ответил, что если отказ от свадьбы — единственный вариант, при котором ЭТО не окажется на моих ногах, то он меня устраивает. В общем, поругались, не разговаривали два дня, причем Марина явно совершенно искренне не понимала, что мне нужно. Это уже потом, много времени спустя, я понял, что будучи по восточному календарю Огненной Лошадью, Марина в свойственном этому знаку неконтролируемом упрямстве иногда способна «закусить удила», и тогда с ней становится нелегко справиться. Слава Всевышнему, что Тигр (а именно к такому знаку по году рождения отношусь я) способен совладать с любой, самой пылающей лошадью, и через какое-то время Марина, кажется, это поняла. После того раза за все время мы всерьез ругались раза три-четыре, причем не из-за чего-то глобального, а из-за такой же фигни типа серых «свадьбишных» туфель. Даже единственный за время нашего супружества по-настоящему серьезный инцидент — с моим признанием в чувствах к Иве — прошел у нас без какого-либо накала, свойственного моментам, когда Марину (ну, скорее, меня и ее) переклинивало на чем-то третьестепенном.
Во всем прочем Марина была идеальной спутницей жизни, надежной, как скальное основание небоскребов Манхэттена. Когда в начале 90-х просел мой тогдашний бизнес, Марина — дипломированный искусствовед — не погнушалась грязной работы, да еще и сына рядом с собой в садик пристроила. Когда в два года Кирилл заболел какой-то нестандартной болячкой, она, еще не будучи водителем, носилась с ним по всем Московским клиникам, пока не нашла адекватного врача, поставившего Кира на ноги. Когда заболела по женской линии уже она сама, и ей понадобилась операция, она, ничего мне не говоря, легла в больницу, подгадав под мою командировку, так что к моему приезду она уже была дома, — узнав об этом, я просто лишился дара речи от такого ненужного, глупого, но такого трогательного самопожертвования. А в дефолтном 98-м, когда практически обвалился второй в моей жизни бизнес, именно Маринины галерейные доходы позволили нам пережить трудности, не уезжая с уровнем жизни совсем уж за линию горизонта. И даже мое знакомство с Князиным, с которого начался подъем теперешнего этапа моего бизнеса, тоже было ее заслугой! Но это все из области высшей мозговой деятельности, так сказать, а об ее инстинктивной рысьей отваге говорит такой
— Садись в машину! — страшно закричала мне в окошко Марина.
Я счел ее призыв вполне разумным, но прежде я дошел до вражеской машины, вынул ключи из замка и зашвырнул их далеко в кювет. Минут пятнадцать Марина гнала, двумя руками сжимая руль, и глядя в стекло огромными глазами.
— Остановись, передохни, — сказал я ей, и она послушно съехала на обочину.
— Я убила его? — по-деловому спросила Марина.
— Да нет, что ты! — рассмеялся я. — У этих детей гор черепные коробки крепкие!
— А второй? Я не заметила, куда он делся. Ты не слишком сильно его приложил?
— Да ладно! — отозвался я. — Попал пальцем в глаз, думаю, поцарапал конъюнктиву. Больно, но не смертельно.
— Ну, и слава Богу, — серьезно ответила жена. — Не хотелось бы из-за двух таких мерзавцев грех на душу брать. Ты зачем из машины вылез? Я только собиралась их таранить.
Я удивленно посмотрел на Марину.
— Мне показалось, что ты в шоке от испуга, хотел пересесть за руль, вышел, заметил, что у одного монтировка, ну, дальше и понеслось.
— Ни в каком я была не в шоке! — сердито ответила Марина. — Я сразу увидела железяку у одного в руке и ближе их подпускала, чтобы сшибить наверняка, а тут ты выскочил и все усложнил.
Я посмотрел на Марину, как в первый раз, не узнавая ее, и ничего не сказал. Жена завела машину, и больше до самого дома мы не проронили ни слова. В общем, всю нашу совместную жизнь с женой (с того самого момента, когда она поняла, что мое мнение по поводу цвета и фасона обуви может сильно отличаться от ее, smile) мне с женой было хорошо, то есть надежно, прочно и комфортно.
Люблю ли я ее, или, вернее: любил ли я ее хотя бы когда-нибудь? Сложный вопрос. Если ставить во главу угла максиму, что если трахаешься на стороне, значит, не любишь, то — нет и никогда, потому что первый раз я изменил ей еще до свадьбы, а с учетом жриц древнейшей профессии количество женщин, с которыми я попрал супружеский долг, измеряется сотнями. И то, что последние двенадцать лет мое сердце было занято отнюдь не Мариной — тоже, к сожалению, факт. Но тогда что такое почти четверть века совместной счастливой жизни, если не любовь? По истечении этих лет я могу сказать, что ценю и уважаю свою жену, мы спим в одной постели и даже иногда занимаемся сексом, а то, что у меня не подпрыгивает, как у тинэйджера, при виде ее наготы, ни о чем не говорит. Не без основания полагаю, что организм любого (ну, или почти любого) самца детородного возраста реагирует соответствующим образом при виде любой молодой красивой (по его мнению) самки, и я — не исключение. Но на меня подобного рода мотивация действует ровно до того момента, когда перестает подпирать гормональный фон — надеюсь, вы меня понимаете. Я бы в гробу видал просыпаться с ней в одной постели, завтракать за одним столом, о чем-то говорит вечерами — думаю, было бы просто не о чем. А еще мне не хотелось бы чистить ей сапоги, массировать ей спину или прижигать йодом прыщик на самом интересном месте, — более того, мне это было бы неприятно. А вот Марине я все это делаю с удовольствием, и не уверен, что с таким же удовольствием делал бы эти вещи для Ивы. Так кого я люблю? А-а, вы говорите, что это привычка? То есть я привык, просыпаясь и видя рядом мирно посапывающую жену, проникаться к ней такой нежностью, что на глаза наворачиваются слезы? А, это так, сантименты к самому себе, что вот я какой хороший и порядочный, исполняю свой долг по отношении к женщине, которую не люблю? Да как же вы можете разобраться в том, где любовь, а где нет?! Есть люди с абсолютным слухом, или с обостренным видением красок, но людей, абсолютно различающих чувства, нет и быть не может! Почему? Потому что это МОИ чувства и эмоции, и если уж я сам не могу в них разобраться, то уж кому-то другому это и подавно не дано с гандикапом в миллион очков. Если этот кто-то не господь Бог, конечно, но Всевышнему, к счастью, не до таких мелочей.
Любит ли жена меня? Или, вернее, так: всегда ли она меня любила и любит ли сейчас? Этот вопрос элементарен и сложен одновременно. С той же самой «абсолютной» точки зрения — конечно, да: она не только никогда и ни с кем мне не изменяла, но и нашла в себе силы простить мне тот эпизод с Ивой, — что могло быть катализатором такой «реакции прощения», если не любовь? То, что она любила меня до истории с Ивой, вообще не вызывает ни малейшего сомнения, это — данность. Как и то, что после все стало не так однозначно. Да, Марина простила, но не забыла, тот эпизод нет-нет, да и всплывал в нашем общении. Разумеется, не серьезно, в виде шуточного намека, подначки, но мне всегда ясно было, что в этом вопросе Марина четко блюдет ту, вторую, гораздо реже упоминаемую часть поговорки про «кто старое помянет…» Могу точно сказать, что когда-то она просто не смогла бы не знать доподлинно, где я и что со мной, как несколько дней назад, и не сходить с ума, найти в себе силы столько времени не звонить.