Downшифтер
Шрифт:
Видения подстерегают меня последние часы, словно кризы сумасшедшего. Когда до церкви отца Александра оставалось не более ста метров и я уже видел чернеющие на фоне фиолетового неба кресты, мне почудилось, что я в лесу не один.
Наученный дурной привычкой не оглядываться по сторонам, я присел и привалился спиной к пахнущему смолой стволу сосны. И тут же убедился в том, что подозрения мои не были лишены здравого смысла. Тонкий хруст ветки, который я принял за последствия неосторожного шага, повторился, и вскоре послышался еще один. А через несколько секунд мимо
Тень прошла, и вскоре я перестал слышать шаги. Где я слышал этот запах?.. В школе? Не может быть… Там только один мужчина — это трудовик Петр Ильич, мой интеллектуальный собутыльник, но ему и в голову не придет использовать парфюм стоимостью в тридцать бутылок портвейна. Да если бы и пришла, как раз после тридцати бутылок, то он такового не сыскал бы здесь днем с огнем. От кого еще могла идти волна одеколона табачного вкуса с оттенком орлиного дерева? Я перебрал в памяти отца Александра, Гому и на этом остановился. Это были не их запахи.
Интересно, что нужно незнакомцу в церкви в этот час?
Удалившись в сторону метров на двести, чтобы не настораживать бродящих призраков этого ненормального города табачным дымом, я закурил и около получаса размышлял над всей историей в целом. Досаждало еще то, что если я не сплю, то мне непременно нужно с кем-то говорить. Я не любитель молчаливых пауз, даже если этого требует дело. Когда была докурена третья сигарета, я поднялся и направился к храму. Небо уже начало стыдливо светлеть, а это мне не на руку. Сейчас с удочками в руках к реке повалят изгнанные из совхоза бездельники, и мое присутствие в лесу будет выглядеть глупо.
Церковь встретила меня, как обычно, тишиной и покоем. Ночью паствы здесь столько же, сколько и днем. Темнота, пустота, вакуум. И лишь скудно освещенное, зарешеченное оконце на втором этаже жилой части храма теплило во мне надежду, что святой грешник бодрствует и будить его не придется.
Я потянул ручку тяжелой двери и с удивлением обнаружил, что она открыта. Хотя зачем закрывать? Сюда никто не ходит, разве что обворованные и избитые бывшие вице-президенты с доходом в восемьдесят тысяч долларов в месяц. Но я закрою, потому что в добропорядочность местных жителей уже ни на грош не верю. Я верю в то, что от них можно ожидать всякого. Прислонив дверь к коробке, я медленно задвинул тяжелую щеколду. В любом случае свидетели моего разговора с хозяином этого заведения мне ни к чему.
Вдохнув восковой дух свежеотлитых свечей, я прошел по лестнице и собрался уже подниматься, как вдруг странный звук в глубине храма заставил меня замереть на месте…
Хочу сразу сказать: в призраков, святых, ангелов-хранителей и даже воскресение я не верю. Из этого следует, что моя вера не распространяется и на чертей, демонов и фурий. Но когда этот звук прозвучал в тишине и под пятнадцатиметровыми сводами, мне стало немного не по себе. Такое впечатление, что кто-то двинул стол посреди церковного зала…
Я находился в жилой части,
Ватные ноги, не дослушав моей команды, сами стали спускаться с лестницы. Через полминуты я был уже у дверей, которые ведут к тыльной части иконостаса. Если войти, то я тут же своим праздным интересом охвачу и священный алтарь, и все, что относится к разряду христианских таинств, укрытых до поры от глаз людских. Отсюда во время службы появляется священник — я видел это по телевизору во время Пасхи в храме Христа Спасителя.
Приоткрыв дверь, я заглянул внутрь.
То место, куда я проник, было погружено во мрак. Лишь сквозь щели иконостаса различались скромные полоски света, и это было не что иное, как свет висящих перед иконами лампад.
И снова этот звук!..
Когда пол снова скрипнул, у меня невольно дрогнула рука.
Мама дорогая, да что там может происходить?..
Стараясь ступать мягко, я приблизился к двери, ведущей в зал, и тихо ее отворил.
И ужас сковал мои члены.
На стуле, посреди хищно освещенного зала храма, сидел отец Александр…
Глава 21
Он сидел, привязанный скотчем к стулу, руки его были намертво прикручены к подлокотникам, а ноги — к ножкам. Я смотрел в лицо священника, и меня сковывал ужас. Лицо и борода его блестели от крови, а пальцы рук… Я сглотнул слюну, когда понял, что на половине его пальцев не хватает ногтей…
Рот священника был заклеен обрывком того же скотча, а в глазах стояли слезы…
Не знаю, зачем он делал это, но, кажется, он сантиметр за сантиметром приближался к двери, ведущей на улицу. Эта безумная попытка бегства выглядела как последняя возможность избежать страшного. Священник упрямо смотрел перед собой блестящими от слез глазами и подошвами ботинок упрямо двигал стул к выходу.
Не помня себя от изумления, я шагнул в зал, дверь скрипнула, и меня пронзил его обезумевший взгляд. Кажется, он ожидал увидеть не меня…
В полной прострации я дошел до стула, и изумление мое от увиденного было столь велико, что я даже не сообразил отнять от его губ скотч.
— Что здесь происходит?.. — Губы не слушались меня, а потому и вопрос прозвучал как свист меж двух пальцев.
Он яростно замычал что-то и стал тереться щекой о плечо. Руки его, со вздыбленными ногтями, лихорадочно дрожали.
Оглядевшись, я увидел открытую дверь, в которую вошел, лежащие на полу плоскогубцы и несколько луж крови. От каждой из них тянулся кровавый след ножек, и я догадался, что батюшка находится в таком положении никак не меньше десяти минут. Интересно, что бы он делал, оказавшись в таком виде за дверями своего храма?..
Наверное, я был близок к состоянию грогги, если задавался сейчас таким вопросом, вместо того чтобы освобождать священника.
А он смотрел на меня умоляющим взглядом и опять что-то замычал. Он терся щекой о плечо, и я наконец-то понял, чего он хочет…