Дракон не дремлет
Шрифт:
– Должен ли я вас убить, молодые люди? – спросил Тертуллиан, и сталь в его голосе была холодна, как сталь его доспеха.
– Ты можешь застрелить лишь одного, – сказал Шарль, – и пусть это буду я.
Он сделал шаг вперед.
– Я убью обоих. Одного застрелю, другого зарублю. Или задушу голыми руками.
Шарль сделал еще шаг, Димитрий – два, чтобы его нагнать. Тертуллиан даже глазом не повел.
Димитрий глянул на занавес, на сводчатый потолок, потом вновь на Тертуллиана.
– Знаю, что не могу тебя убить, – проговорил он на греческом образованного сословия,
На миг все застыло. Потом Тертуллиан направил арбалет в пол, повернулся и ушел, даже не пожав плечами.
Дими отдернул занавес, ножом отыскал трещину в стене и поднял задвижку. Панель бесшумно отворилась. Дими сделал знак глазами. Шарль кивнул, и они поднялись по лестнице через темноту и затхлый холодный воздух.
Задвижка верхней двери открылась с еле слышным щелчком; панель повернулась.
Лукиан стоял меньше чем в десяти шагах от них по другую сторону заваленного стола; он смотрел в окно на раскинувшуюся внизу Алезию. Теплый воздух из отдушины в полу колыхал его белое одеяние.
Лысая голова повернулась, острый нос наморщился. Лукиан держал на уровне груди двуствольный пистоль. С поразительной скоростью он прицелился и нажал на крючок. Из дула вырвалось пламя.
Голова Шарля раскололась, словно упавшая на мостовую дыня, забрызгав стену у него за спиной.
Димитрий прыгнул; в тот миг, когда его ноги оторвались от пола, он очень явственно видел, как Лукиан вновь прицелился. Второй курок упал с тихим металлическим щелчком. Искры не было. Пистоль не выстрелил.
Дими перескочил через стол, разбрасывая бумаги и чернильницы, и схватил египтянина за грудки. Затылок Лукиана ударился об окно, стекло треснуло; Лукиан застонал в падении и вновь застонал, когда Дими навалился на него сверху. Дими ударил его коленом в пах, потом ругнулся и приставил кинжал к Лукианову горлу.
Лента, державшая очки Лукиана, лопнула, и линзы лежали у него на щеках; карие глаза скосились к носу и моргали.
– Димитрий, ты делаешь мне больно.
Дими чуть не отодвинул нож, но тут же прижал его сильнее, пока под острием не выступила полоска крови.
– Ты… ты убил моего отца?
Лукиан заморгал.
– Истребить род – не такое простое дело, – педантично сообщил он. – После резни остаются выжившие, хуже того, резня порождает слухи о выживших. Изгнание воспитывает узурпаторов. Подкуп действует не всегда – твоего отца было бы не подкупить даже и троном.
– Тогда зачем ты его убил?! – Дими было все равно, сбегутся ли воины на его голос. Ему осталось перерезать лишь одно горло. – Он… он любит твою Империю.
– Он подчинялся Империи, но не любил ее, как не любишь и ты. Однако люди тебя любят. Это общая опасная черта Дук. Потому и был отдан приказ уничтожить род.
– Кто отдал приказ? – Теперь получалось, что Дими должен сбежать, отправиться в далекие края и убить кого-то еще. И он это сделает, даже если потребуется вечность.
– Конкретный эксперимент начался в царствование Иоанна Четвертого Ласкариса.
Это было два века назад.
– Не понимаю! О чем ты? Кто… убил… моего…
– В некотором смысле, Димитрий, его убил ты.
Дими до боли стиснул зубы.
Лукиан продолжал:
– …или я. Или профессиональный отравитель из Италии. Юлий Цезарь. Солнце Галлии. Слабый кровеносный сосуд. Филипп Дука. Политологи из Александрийского университета, дабы подтвердить теорию группового поведения. Что-либо одно из этого. Все вместе.
Он шумно втянул воздух.
– А меня сгубила неспособность оценить мальчишеское рвение, и тот Дука, про которого я знал, что он самый опасный, потому что самый любимый. И ненадежный пистоль… Димитрий, ты меня когда-нибудь любил хоть немного?
Дими молчал. Теплый воздух поднимался из отдушины гипокауста [20] с тихим звуком, словно от легкого ветерка.
– Я не хочу подвергаться пыткам, Димитрий. Я видел, как это бывает. И тебе лучше тоже этого избежать. Когда покончишь со мной, перережь себе вены на руках. Не поперек, а по длине. В доброй римской традиции.
20
Гипокауст – античная система отопления, при которой под полом располагалось пустое пространство, куда попадало тепло из печи и нагревало напольные плиты, а через отдушины распределялось по всему помещению.
Димитрий отодвинулся и поставил колено на грудь Лукиана. Тот не делал попыток вырваться. Дими глянул на лезвие кинжала, на острие, на рукоять.
Лукиан произнес спокойно:
– Тебе это удовольствия не доставит. Я слишком быстро теряю сознание.
Дими провел два быстрых косых надреза в сгибе лукиановых локтей. Египтянин кивнул, потом глаза у него закатились, голова повернулась набок. Кровь у него была жидкая, но такая же красная, как у всех.
Дими прошел через комнату туда, где лежал у открытой панели Шарль.
Они были в одинаковой одежде. Оба черноволосые. Лицо Шарля превратилось в кровавое месиво.
Димитрий стянул с пальцев перстни, бросил кинжал. Нащупал холодный и тяжелый медальон с вороном и снял шнурок через голову.
Это будет первое, на что глянет мать, если она еще жива, а если и нет, то медальон узнает Тертуллиан.
«Да, Тертуллиан, – подумал Дими. – Перс узнает ворона. Даже если Тертуллиан считает меня предателем, он не откажет брату в погребении».
Медленно, аккуратно, слушая, не приближаются ли стражи, Дими встал на колени и отдал Шарлю последнее, что у него оставалось – свое место на небесах.
Покончив с этим, он подошел к окну. Внизу мерцали огни Алезии, слияние рек серебрилось под луной. Очевидно, жители города не поднялись с оружием в руках.
«Значит, василиски спят и не увидят уходящего государя», – подумал он. Распахнул узкое окно, приглушив скрип занавеской, выпрыгнул наружу и затворил раму. Затем двинулся вниз по склону, к городу.
Он знал, где найти лошадь, которой не хватятся до утра. И знал человека в Труа, который нанимает солдат для войны в чужих странах, не задавая лишних вопросов.