Дракула
Шрифт:
— Готический кошмар, замаскированный под полное барахло. За избитым сюжетом и дешевыми спецэффектами — целый мир недосказанности и порока. Эти темные, ужасные глаза, глядящие на тебя с экрана.
Выпив, Шрек становился сентиментальным. В его холодильнике и винном погребке цвел настоящий сад чудес. Они с Реном часами сидели при тусклом свете экрана, прихлебывая польскую водку с томатным соком или смакуя горьковато-сладкие ликеры, по цвету напоминавшие луну, когда она едва проглядывает сквозь облака.
Рен копил холодные, словно накрахмаленные пейзажи этих фильмов, и они защищали его от пылающих летних дней. Алкоголь тоже помогал, особенно если удавалось прихватить часок-другой сна. Крепкие напитки обладают свойством, которого начисто лишено пиво: они действуют целый день, будто у тебя внутри медленно тает лед. Темнота уединения. Иногда Рен делал
Как-то раз в пятницу вечером, после удачной кражи нескольких суперсовременных компьютерных игр, стоивших целое состояние, Рен и два его подельника отмечали успех в частном клубе. Они приглашали и охранника, которого подкупили, чтобы не поднимал тревогу, но тот предпочел лечь на дно. В клубе было темно и гулко и так сыро, как будто с потолка вот-вот закапает дождь. Тут собирались преступники, притворявшиеся бизнесменами, и бизнесмены, притворявшиеся преступниками. Две молодые стриптизерши, имитируя сексуальный интерес друг к другу, принимали неуклюжие позы на узкой сцене. За одним из столиков мужчины средних лет открыто, чуть ли не демонстративно, нюхали кокаин. Рен и его собутыльники сидели за стойкой и глушили виски и коктейль «Черный русский». Между столиками неторопливо прогуливалось несколько молодых женщин. Они выжидали. Вполне естественно, что воздух был насыщен желанием. Все было продумано, вплоть до надтреснутой лампочки и неверного света. Рен пил, жевал лед, смотрел на два светильника, бликовавших осколками зеркал, на красные жилки, которыми пронизывал свет бледные лица и голые руки девушек.
Через некоторое время, он точно не запомнил какое, все трое оказались в крошечной боковой комнатке с худой темноволосой девушкой в красной тунике. Посредине стоял обитый черным бархатом диван. Двое парней наблюдали, как девушка раздевала Рена, а потом толкнула его на диван и легла сверху. Ему было стыдно. Он запутался в ее белье. Она оседлала его и уперлась вытянутыми худенькими ручками в его плечи. Приятели пристально наблюдали за ними. Рен чувствовал себя в ловушке. Он испытывал одновременно унижение и удовольствие. Кончая, он прокусил ей мочку уха и почувствовал металлический вкус крови. Его пересохшие губы почти приклеились к ее коже. Девушка отпрянула с перекошенным от злости лицом. Рен облизывал губы и смотрел, как его приятели успокаивают ее, извиняются, предлагают деньги. Ни один из них до нее не дотронулся.
Иногда Рену случалось видеть гостей Шрека и слышать, как он с ними разговаривает. Приходили в основном по делу. Интересно, у Шрека есть любовник? Появлялись какие-то молоденькие, простоватые на вид мальчики, но ни один из них не приходил регулярно. В конце концов, даже если все и говорят, что Киска — гомосексуалист, это не значит, что он и вправду голубой. Слухи — это другая, отдельная реальность. Может, кто-нибудь думает, например, что Рен вставляет Шреку. Как-то раз, слегка протрезвев после одной из попоек, Рен задумался, до чего они могут дойти в своих ночных бдениях. В колледже он знал парней, которые, надравшись, начинали тискаться или дрочили друг другу. Но если Шрек хотел склонить его к чему-нибудь подобному, то уже упустил несколько прекрасных возможностей. Мысль о том, что однажды ночью Шрек схватит его за яйца, не слишком пугала Рена. Гораздо неприятнее будет, если старый дурак всерьез запал на него и не захочет отпускать. С этими ночными просмотрами и выпивкой они давно ходили по краю. Все случится очень скоро. И Рен не представлял себе, что будет, если он откажется. Что-то в Шреке было покровительственное, почти материнское. Эти его ухоженные длинные ногти, мятная жевательная резинка, которой он освежал дыхание. Может быть, он католик? Или еврей? Как он поступит с тобой, если ты больше не захочешь быть членом его семьи? К концу лета Рен стал подозревать, что уже впутался во что-то такое, из чего теперь и не выпутаться. А еще он видел сны.
Сны были продолжением старых
Однажды в середине августа Рен отправился в ночной клуб в центре города. Там играли индустриальный и готический металл. В конце улицы на бетонном постаменте красовался поврежденный, как бы ушибленный с одной стороны, диско-шар. Сам клуб напоминал бесхозный склад с проведенным в последний момент электричеством и спешно наклеенными на стены постерами с физиономиями разных придурков. Клуб состоял из двух похожих друг на друга помещений. В каждом из них длинная изогнутая стойка тянулась от входной двери до квадратной площадки для танцев. На первом этаже играли хеви-метал, на втором — индастриал и готик-метал. Завсегдатаи разных этажей внешне сильно отличались друг от друга. По некоторым причинам Рен выбрал второй. После двух часов жесткой музыки и тепловатого пива в пластиковых стаканах настроение у него совсем пропало. Свободных девушек почти не было. Возможно, сюда приходили только ради музыки. Внезапно почувствовав себя очень пьяным и страшно одиноким, Рен поскользнулся на липком полу. Как раз начался новый трек.
Быстрые царапающие гитарные рифы застали его врасплох. Чуть позже он узнал, что это. Лy Рид прорычал свое: «Ты убил своего европейского сына, / ты наплевал на тех, кому меньше двадцати одного»,потом послышался звон разбиваемого стекла, потом пять минут напряженного немузыкального шума. Конечно, он слышал это и раньше, но никогда так громко и в такой подходящий момент. Как будто звук больно разбился на составные части. Рен закрыл глаза и подумал о будущем. Этой опрятной компьютерной жизни не будет. Что придет ей на смену? Варварство? Жестокость? Какие инстинкты надо вернуть, чтобы человечество опять стало настоящим? «The Velvet Underground» больше тридцати лет, но эта музыка до сих пор потрясает. Шрек был прав насчет восьмидесятых, понял Рен. То время превратило тревожность в стиль жизни, оно стало генерировать тревогу как продукт. Только теперь общество начинает понимать, что все это было по-настоящему. «Лучше скажи — прощай».
Музыка становилась все более жалобной, а пол — все более липким. Тень глотала танцующих, приклеенных друг к другу губами. Пар становилось все меньше. Туалеты, как всякая ничейная территория, были залиты рвотой и мочой. В небольшой боковой комнатке, где в баре остался только «Будвайзер», Рен разговорился с бледной молодой женщиной с гладкими черными волосами и татуировкой на левом плече — череп, но не человеческий. Ее звали Люси. Они потанцевали, неуклюже пообнимались и стали проталкиваться сквозь человеческие обломки к выходу. Снаружи было холодно и звездно. Они не стали ждать такси, а прыгнули в ночной автобус. Кого-то у них за спиной стошнило на пол. Рен и Люси целовались, заполняя рты слюной, а ноздри — дыханием друг друга.
Они почти не спали в ту ночь. Рен был как в лихорадке, жаждал чего-то такого — он не смог бы объяснить чего. Люси оказалась добрая, ласковая и внимательная. Но ничего этого Рену было не нужно. В первый раз ему потребовалось очень много времени, чтобы кончить. Когда под утро они опять занялись любовью, он попросил ее укусить его. Она чуть прикусила ему плечо.
— Сильнее. Укуси!
И он вонзил ногти ей в спину. Она разозлилась и укусила сильно. Рен кончил, как только увидел ее рот в крови. Все тело у него теперь болело. Прикладывая носовой платок к его раненому плечу и глядя на следы собственных зубов, Люси вдрогнула и поморщилась. Ей даже стало нехорошо.