Дракула

Стокер Брэм

Все расхохотались, находя мою шутку чрезвычайно забавной, и я простился со своими новыми знакомыми. Человеческая глупость не перестает меня удивлять. Будь люди хоть сколько-нибудь проницательнее, жизнь Носферату значительно осложнилась бы. Теперь, заручившись приглашением Дешамп, я мог беспрепятственно проникнуть в его жилище. В мои намерения входило воспользоваться этим приглашением безотлагательно, но пообедать в обществе лишь одного члена семьи. Шагая через сад в темноте, я облизывал губы и проверял языком остроту клыков, точно хищник, встретивший в лесу беззащитную лань.

Несмотря

на то что страсть бушевала во мне, я не бросился с головой в ее омут, как это сделал бы молодой Носферату. Несколько вечеров и ночей я изучал расположение комнат в доме Дешамп, проникнув туда вместе с легчайшей туманной дымкой, окутавшей особняк и прилегающий к нему сад. Благодаря ночным исследованиям я запомнил и лицо всех домочадцев и слуг и узнал, где находятся их комнаты. Мне стоило огромных усилий проявить терпение, ибо жажда, терзающая представителей моего племени в подобных обстоятельствах, возрастала с каждым мгновением.

Наконец долгожданная ночь наступила. Обитатели дома, как обычно, разошлись по своим комнатам где-то около полуночи. Я заставил себя выждать еще час или около того, пока не почувствовал, что дом погрузился в сон. Лишь после этого я направился к окнам спальни Жозефины, выходившим на балкон.

Я с легкостью вскарабкался по стене, находя мельчайшие выемки и углубления, незаметные для людей, и уже через несколько мгновений стоял на балконе. Окна были плотно закрыты, жалюзи опущены, дабы защитить комнату от проникновения ночной сырости и ядовитых ночных насекомых. Никто из членов семьи не догадывался об иной, куда более грозной опасности, порождаемой ночным сумраком. Закрытые окна не являлись для меня хоть сколько-нибудь серьезной преградой, ибо я обладаю способностью проскальзывать в мельчайшую щель.

В ту ночь было полнолуние, и серебристый лунный свет заливал спальню, заставляя причудливые тени переливаться на полу и на стенах. Огромная комната, как это принято в домах состоятельных американцев, была обставлена роскошной старинной мебелью; на обитом кожей кресле лежал небрежно брошенный шелковый пеньюар. Напротив окна стояла кровать впечатляющих размеров с пышным балдахином, который поддерживали четыре резных столбика.

На кровати, очаровательно разметавшись, спала моя Жозефина. Ее длинные волосы струились по шелковым подушкам, словно речные водоросли; тонкая простыня укрывала ее восхитительное тело лишь до пояса. Свежие губы приоткрылись, и с каждым ее вздохом я слышал, как девственная кровь, текущая в ее жилах, поет волшебную песню Лорелеи.

Я мысленно приказал ей проснуться, и она открыла глаза, грациозно потянулась и оглядела комнату. Завидев мой силуэт, темнеющий на фоне окна, села и набрала в грудь побольше воздуха, словно готовясь огласить дом пронзительным воплем. Я приложил палец к губам, призывая к молчанию мою любовь и жертву.

В течение одного лишь мгновения она пыталась сопротивляться, но потом, осознав мое духовное и физическое превосходство, расслабилась и упала на подушки. Ее взгляд, устремленный на меня, был исполнен страха и любопытства.

— Вы! — только и смогла выдохнуть она.

Несколько упоительно долгих минут я не произносил ни слова, пожирая ее глазами. Мне хотелось

насладиться ее красотой и до предела разжечь собственный аппетит. Наконец я сделал повелительный жест, и Жозефина покорно ослабила ворот ночной рубашки и спустила ее с плеч, открыв безупречные груди, темные соски которых подчеркивали ослепительную белизну кожи. Голубые жилки, пульсирующие на ее шее, доводили меня до умопомрачения. Я опустился на кровать рядом с ней, взял ее руку в свои и принялся покрывать ее поцелуями.

— Это сон, — прошептала Жозефина.

— Да, это будет похоже на сон, — подхватил я. — На дивный сон, который, повторяясь, не оставляет о себе никаких воспоминаний. А потом этот сон перейдет в иное, более крепкое забытье. Очнувшись от него, ты обретешь бессмертие, и мы уже никогда не расстанемся.

Я опустил голову и принялся жадно пить. В первую ночь я рассчитывал обуздать свою жажду, но любовь не признает ограничений. Оторваться от живительного источника, столь желанного для всех Носферату, было выше моих сил. В течение дня, последовавшего за этой дивной ночью, я предавался глубокому блаженному отдыху, которого не знал много лет.

Через неделю Жозефина Дешамп скончалась. Домашний врач, лечивший ее, и его коллеги, приглашенные для консультации, не обладали познаниями Ван Хелсинга. Симптомы болезни привели их в полное замешательство, в котором они пребывали до самой смерти своей пациентки. Сиделка находилась около больной постоянно, но для меня это отнюдь не являлось помехой. Погрузив сиделку в глубокий транс, я беспрепятственно предавался любовному пиршеству.

В последнюю ночь, стоя у кровати, я смотрел на ту, которой вскоре предстояло стать моей супругой. Она страшно исхудала, ее кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок, и лишь на впалых щеках рдели два лихорадочных пятна. Глаза, неотрывно устремленные на меня, сверкали безумным блеском, губы так истончились, что открывали бескровные десна и заострившиеся зубы.

— Скоро, моя любовь, — заверил я.

— Скоро, мой повелитель, — слабым покорным голосом откликнулась она.

Я в последний раз испил крови Жозефины, а потом, вскрыв вену у себя на запястье, поднес руку к ее рту, чтобы она тоже могла напиться. Она с жадностью припала к кровоточившей ранке, подобно изголодавшемуся младенцу, схватившему губами материнский сосок. Утолив жажду, она в изнеможении откинулась на подушки. Я знал, что к рассвету она будет мертва. Но ждать того часа, когда она оживет вновь, не придется долго.

В южных штатах усопших стараются похоронить как можно скорее, так как влажный климат способствует разложению трупов. Мне было известно, что из-за большого риска наводнений в этих краях покойников не предают земле, а погребают в каменных нишах. Вне всякого сомнения, семейство, занимающее столь высокое положение, как Дешамп, имело на одном из городских кладбищ свой фамильный склеп. После недолгих поисков мне удалось его обнаружить. Осмотрев склеп, я остался весьма доволен, ибо он представлял собой просторное помещение без лишних украшений, снабженное двойными бронзовыми дверями. Надпись на простой мраморной дощечке над входом гласила: «Дешамп».