Дракула
Шрифт:
Бренные останки Жозефины были доставлены в похоронное бюро. Поздно вечером, когда убитые горем родственники удалились, я решил взглянуть на тело своей возлюбленной. Служащему бюро я представился другом семьи, который только что вернулся из Европы и, узнав печальную новость, поспешил отдать покойной последний долг. Он провел меня в маленькую часовню, где у подножия каменного креста стоял открытый гроб. Приближаться к кресту я не осмелился; дабы избежать подозрений, я сообщил служителю, что исповедую мусульманскую веру.
Тем не менее, даже стоя вдали от гроба, я мог рассмотреть Жозефину и увидеть,
День похорон выдался пасмурным и ненастным. Я наблюдал за происходящим, стоя под деревьями, росшими за кладбищенской оградой. Наступившую ночь и несколько следующих ночей я провел поблизости от склепа, скрытый дымкой тумана, который сам же вызвал. Жозефина не появлялась, но я сохранял спокойствие. Повторяю, опыт подсказывал мне, что у разных особей процесс происходит с разной скоростью.
Возможно, вас удивит, что я не предпринимал никаких попыток помочь своей возлюбленной, но дело в том, что новорожденный Носферату должен проделать путь к свободе без посторонней помощи. Это — важнейшая часть процесса обращения.
Однако на шестую ночь я начал тревожиться, а на седьмую понял — что-то не так. Возможно, какой-то болван запечатал крышку гроба крестом, лишив Жозефину возможности выйти. Я должен был узнать правду и найти способ освободить свою возлюбленную из заточения.
Просочившись в крошечную щелку между стеной и бронзовой дверью, я очутился в склепе, где обрели последнее пристанище несколько поколений семьи Дешамп. Гробы находились в пристенных нишах, закрытых каменными плитами, на каждой из которых было выбито имя обитателя. После недолгих поисков я увидел самую свежую надпись, гласившую: «Жозефина Дешамп, 1901–1921».
Я отодвинул плиту и осторожно извлек гроб из ниши. Самым тщательным образом осмотрев его, я не обнаружил ни крестов, ни икон, которые могли бы лишить Жозефину силы и способности передвигаться. Тогда, не обращая внимания на протестующий скрип винтов, я поднял крышку гроба.
Жозефина мирно лежала там, вид у нее был столь же цветущий, что и накануне похорон. Закат давно уже наступил, и она должна была пробудиться, томимая жаждой крови. Однако, осмотрев ее, я не обнаружил никаких признаков того, что моя возлюбленная изменяет своей человеческой природе, становясь немертвой. Обнажив собственную грудь, я ногтем сделал на коже разрез, из которого брызнула кровь. Я приподнял Жозефину и прижал ее губы к ранке.
Она никак на это не отреагировала, ее тело безжизненно повисло у меня на руках, а струйка крови стекала по неподвижным губам, оставляя алые пятна на погребальном саване. Коснувшись пальцами ее щеки, я с недоумением обнаружил, что она кажется липкой на ощупь. Потерев кожу Жозефины, я убедился, что она покрыта толстым слоем румян. Лицо моей возлюбленной скрывала маска румян и белил!
Я припал к ее шее, но едва пронзив клыками кожу, отпрянул, ибо в нос мне ударил отвратительный
Она была забальзамирована! Ее сердце и внутренности выбросили прочь, набив тело какой-то гадостью. Моей Жозефины больше не существовало, от нее осталась лишь размалеванная оболочка. Испустив дикий вопль ярости и отчаяния, я разорвал труп на мелкие клочки, разбросав их по гнусной обители смерти. Печаль жгла меня изнутри. Пытаясь заглушить ее, я вытаскивал гробы из ниш, срывал с них крышки, выбрасывал кости и топтал их ногами. Вскоре склеп был разгромлен, а ярость по-прежнему бушевала во мне, требуя выхода.
О, если бы те, кто был причиной моего горя, оказались передо мной, я измыслил бы для них такие страдания, что смерть стала бы пределом желаний. Времена моей человеческой жизни, когда я, будучи повелителем целого народа, обедал в окружении двадцати тысяч пленников, посаженных на кол по моему приказу, ожили в памяти. Страдания этих людей показались бы сущим пустяком по сравнению с теми, что выпали бы на долю мерзавцев, погубивших Жозефину.
Сидя посреди разбитых гробов и растоптанных костей, я постепенно обрел самообладание. Предаваться ярости было бессмысленно, ибо я ничего не мог изменить. До рассвета оставалось всего около часа, и надо было вернуться домой прежде, чем солнечные лучи сделают меня беспомощным и беззащитным.
Под прикрытием тумана, который по-прежнему окутывал кладбище, я вышел из разгромленного склепа. Я не стал немедленно превращаться в летучую мышь или волка, решив дойти до кладбищенских ворот в человеческом обличье. Внезапно в лицо мне ударил луч фонарика. На несколько мгновений я ослеп, но прежде успел различить три тени, маячившие впереди.
Поначалу я решил, что наткнулся на полицейский патруль. Но знакомый голос, молодой и пьяный, исполненный злобного торжества, вывел меня из заблуждения:
— Эй, парни, смотрите, какая встреча! Это тот самый старый пердун, который любит вмешиваться в чужие дела! Я же говорил вам, он любит шататься по кладбищам!
Мои глаза привыкли к свету, и я сумел разглядеть Хайдона Ласкаллса и двух его товарищей — таких же рослых и здоровенных, как он сам. Сознание своего преимущества придавало наглому юнцу храбрости.
— Теперь моя Жозефина умерла, — изрек он. — Умерла, так и не узнав, какое удовольствие я мог бы ей доставить. И все из-за этого старого ублюдка. Он, видать, извращенец, поэтому и таскается по кладбищам. Как мы его накажем?
— А ты уверен, что это он, Хайдон? — спросил один из парней. — По-моему, этот тип не такой уж старый.
— Этого гада я ни с кем не спутаю, Брад, — заверил Хайдон. — Ты что, не видишь, он стар как черт? Просто красит свои седые космы. — Ласкаллс глумливо ухмыльнулся. — Ты думаешь, краска для волос поможет тебе пустить пыль в глаза какой-нибудь молоденькой цыпочке, да, дедушка?
С трудом сдерживая бешенство, я смерил всю троицу уничижительным взглядом.
— Лучше оставьте меня в покое, — прошипел я. — Если хотите увидеть рассвет, убирайтесь прочь.