Дрожь

Ферриньо Роберт

— Я должен был предупредить тебя насчет маскарадного костюма, — повинился Джонатан. — Надеюсь, ты не очень неловко себя чувствуешь.

Он положил руку на спинку стула Оливии.

— Я видел женщину, попавшую в аварию на «хонде». Она ударилась о лобовое стекло, оно растрескалось, напоминая паутину. Я стоял и смотрел, как пострадавшую доставали из салона. В темноте она казалась спящей, но в свете фар машин «скорой помощи» было видно, как блестят у нее на лбу осколки стекла... Она напоминала девушку с мозаики. — Джимми покачал головой. —

Как такое ужасное может быть прекрасным? Разве это возможно? Почему нельзя отделить одно от другого?

Джонатан внимательно посмотрел на него, затем медленно убрал руку со спинки стула и подвинулся ближе к брату, чтобы не говорить слишком громко.

— Что ты хочешь сказать, Джеймс? Я вижу, ты пришел не случайно. В чем дело?

— А куда ты торопишься? Обычно у тебя такие прекрасные манеры...

— Надеюсь, ты не собираешься испортить еще и этот вечер, — улыбнулся Джонатан.

— О! У меня куда более грандиозные планы, — дернул его Джимми за золотую пуговицу. — Это ты у нас кто? Похож на водителя фургончика с мороженым.

Джонатан не принял остроту.

— Я лейтенант Пинкертон из «Мадам Баттерфляй». Это очень известная опера.

— Ах да, Пинкертон был настоящим ублюдком и сволочью. Разве нет? Он обрюхатил Баттерфляй и сбежал, а через пару лет вернулся с американской женой. Белоснежная форма — интересный выбор для сегодняшнего вечера.

— Дело не в моральных качествах, — мягко пояснил Джонатан. — Просто Пинкертон и Баттерфляй играли по разным правилам.

— А у нас с тобой что за игра?

— Ну как же, ничего не изменилось. Играем в «дрожь», — улыбнулся Джонатан. — Так что помни — мой ход!

Джимми почувствовал, как кровь приливает к щекам.

— А ты не ощущаешь себя неловко?

— Никогда себе этого не позволяю. Ты же знаешь, это одно из моих лучших качеств.

— Нет, ты ненавидишь проигрывать. — Джимми заметил, что этими словами задел брата. — Я помню выражение твоих глаз, когда я в чем-то тебя побеждал, будь то кроссворд, шарада, эстафета, да все, что угодно. Ты не жаловался, ничего не говорил, но я видел взгляд. Став постарше, ты научился его прятать, но я подозреваю, чувства остались неизменными. И скоро ты снова проиграешь.

— Жаль тебя разочаровывать, но этого просто не может быть. — Джонатан кивнул певичке, приступившей к новой арии. — Ты не хочешь попробовать лобстера, немного выпить и насладиться вечером? Не знаю, знаком ли ты с этой музыкой — «Si, mi chiamano Mimi» из «Богемии». Мими встречает Рудольфе, молодого обедневшего поэта, который живет с ней по соседству в Париже...

— В конце она умирает.

— Да, но как! — Джонатан замер, прикрыв глаза. — Тебе не кажется, что большинство из нас могут о таком только мечтать?

— Ты совершил большую ошибку, Джонатан.

Тот плавно повел рукой, изображая, что дирижирует оркестром.

— Не думаю.

Джимми подвинулся еще ближе.

— Люди, которых я видел сегодня, стонали и плакали. Конечно, те, что остались живы. Их увозили

врачи с места аварии. А всего за пять секунд до несчастного случая все они думали о предстоящем ужине, вечернем шоу по телевизору или о том, какие оценки получили их дети в школе. Все были заняты собственными делами, а через мгновение жизнь изменилась.

Джонатан открыл глаза.

— Как мелодраматично! Ты становишься сентиментальным, брат. Тебе пора писать оперы, а не слушать их.

— Убийства Яйца ничем не отличались — один миг, и человек мертв. Тебе это нравится? Ощущение тончайшей грани между жизнью и смертью? Власть? Способность нарушить эту грань?

Джонатан поднял белую фуражку со стола и покрутил ее на пальце.

— О Боже правый! Какие серьезные разговоры! Чувствую, что потею от страха.

— Все сделано наугад, сумбурно, не придерешься. Поэтому полиция и не восприняла всерьез твое письмо, не поверила в серийность убийств — слишком уж они странные и одновременно прозаичные. Но мы чувствовали — что-то здесь не так.

Джонатан улыбнулся еще шире, вращая фуражку все быстрее и быстрее.

— Все в порядке? — спросила Оливия.

— Джеймс просто фантазирует, дорогая. — Он пристально смотрел на брата.

— Дай мне руку, — улыбнулся Джимми в ответ.

— Прости, что сделать?

Джимми протянул свою.

— В чем дело? — спросил он дружелюбно. — Боишься?

Джонатан поколебался, но все же вложил ладонь в руку брата.

— Ты до сих пор тренируешь кисти и пальцы, не так ли? Я почувствовал это в тот вечер по твоему рукопожатию. — Его кожа была холодной и мягкой.

— В кисти человека двадцать семь костей, — сказал Джимми, вглядываясь в глаза брата, и медленно сжал его ладонь. — Я порой читал учебники по анатомии, когда оставался один в домике у бассейна. Кое-что запомнил.

— Сила — это прекрасно, — процедил Джонатан, не отнимая руки. — Но это не главное... Правда симпатичная? — кивнул он в сторону Мишелл. — Одна из моих лучших работ.

— Она была красивой еще до того, как ты ее прооперировал.

Джонатан засмеялся.

— Спроси ее, думала ли она так же, — покачал он головой. — Мы все жаждем совершенства, Джеймс. Вот возьмем, например, тебя. Ты же постоянно правишь свои журналистские тексты. А мне приходится работать на более простом уровне — я переписываю саму матушку-природу, а она зачастую бывает такой мерзкой стервой.

Джимми продолжал сжимать руку брата.

— Двадцать семь костей. Все они аккуратно соединены друг с другом...

Зазвучала ария из «Турандот», та, где принцесса задает своим поклонникам три загадки. Ответивший верно получит ее руку и станет императором Китая. А проигравших казнят. Высокий чистый голос певицы предлагал эти загадки так, что ни один мужчина не смог бы устоять.

Джимми сильно сжал ладонь брата и заметил капельки пота, проступившие у него на лбу. Джонатан, тяжело дыша, расслабил руку, подчиняясь железной хватке Джимми.