Душехранитель
Шрифт:
Звонок Влада застал ее перед самым обеденным перерывом.
— Эсперанца, здравствуй!
Она вздохнула, ответила. Мальчишка, мальчишка…
— Что произошло, Надь? У тебя грустный голос!
— Ты в Новосибирске? — Надя спросила, потому что ей показалось, будто он звонит по межгороду.
— Да! Встретимся?
— О, Влад… Даже не знаю…
— Да что там — «не знаю»! Давай, в нашем кафе, возле твоей работы. Я выезжаю, подходи.
Белоярцева согласно хмыкнула и положила трубку. Он так жизнерадостен, давно уже Надя не слышала, чтобы Влад говорил столь оптимистичным тоном.
Если уж менять жизнь, то полностью. По возможности полностью.
Она пришла в кафе. Ромальцева еще не было.
Женщина взглянула на часы, заказала легкий обед.
Перерыв заканчивался.
Странно: каким бы неуверенным рохлей ни был ее любовник, он всегда отличался завидной пунктуальностью. Видимо, передумал, не приедет… Что ж, отложим беседу на потом. На вечер. Уж вечером-то он обязательно объявится.
Запал на «от ворот — поворот» у Надежды прошел. Пора возвращаться к работе.
Она промокнула губы, вынула из сумки зеркальце, раскрыла помаду и некоторое время посидела, ничего не делая и разглядывая сквозь стекло витрины рабочих, выкладывавших плиткой тротуар перед кафе. Последняя минута истекла. Влада не было. Ну что ж…
Двумя короткими движениями Надя мазнула помадой по губам, сложила косметику и решительно встала. И тут же едва не упала обратно, на свой стул, получив ощутимый толчок сбоку.
— Простите бога ради! — проходивший мимо мужчина приложил руку к груди. — Я виноват!
Надя смотрела в его синие, как у Влада, глаза. Но это единственное, что делало его похожим на молодого Ромальцева. Незнакомцу было за сорок, приятной внешности, неплохо сложен, элегантно одет. Примерно о таком и мечтала Надя, когда пыталась придумать себе образ идеального спутника жизни. Однако… это ведь только случайное столкновение, эпизод. Ничего не значащий дли него эпизод. Сейчас он пойдет дальше, сядет в машину, укатит на работу, а вечером вернется в лоно своей семьи…
В глазах незнакомца блеснул интерес. И дальше он не сделал ни шага, развернулся и спросил:
— Вы сильно торопитесь?
— Да… то есть… не сильно. Но тороплюсь.
— Вас подвезти?
— Нет, не нужно, я живу… то есть, работаю рядом… — проклятый язык играл с нею злые шуточки, ибо мысли метались, а глаза видели только лучащийся искренней симпатией взгляд собеседника.
— Меня зовут Виктором. Могу я чем-нибудь загладить вину за свою неловкость?
Надя улыбнулась…
Николай знал, что это сон, знал, что этого никогда не было. Он бегал по заливному лугу с большим псом, очень похожим на волка, на светло-серого, почти совсем седого старого волка. Места, где они играли, были совершенно неузнаваемы. Вдали синели горы, где-то рядом, Николай знал, текла широкая река. Он чувствовал себя молодым, очень молодым. Мальчишкой лет четырнадцати. И еще… одновременно он чувствовал себя и этим псом. Их единило то, что оба были как два невесомых облачка — свободны, легки, радостны. Волк рвал у него из рук палку, Николай забавлялся и не отдавал ее. Зверь тихо порыкивал, изображая злость, и тогда мальчишка-Николай подставлял ему свою руку. Стальные челюсти пса ухватывали предплечье, но даже следа боли не было при этом укусе. Оба валились в траву, прохладную сочную
Оба замерли друг против друга. Мальчик видел себя глазами волка, в то же мгновение видел и волка своими глазами. Это было необъяснимо. Это был сон. Прекрасный сон. И снова бесконечный, безудержный бег наравне с ветром.
А потом Николай видел быстро приближающеюся землю. Это уже год или два спустя, как подсказало ему что-то… Он падает, теряет сознание.
Человек с темными раскосыми глазами, старик, наклоняется над ним. Николай откуда-то знает, что этот человек — кулаптр, что имя его — Паском. Юноша ощущает тугие повязки на всем теле. За дверью слышится тихий стон зверя.
— Нат умирает. Борись-борись, мой мальчик, борись… Он справится.
Дурнота. Тьма…
Николай застонал во сне. Очнулся. Приоткрыл глаза. Возле его кровати стоит молодой мужчина безобразной наружности, но статный, великолепно сложенный, с гривой длинных русых волос, одетый по неизвестной Николаю, но хорошо знакомой тому юноше, которым был сейчас Николай, моде. «Тессетен, друг твой», — подсказывает память.
— Братишка, это Нат. Сын твоего Ната, — и показывает Николаю лежащего у него на ладони слепого новорожденного щенка. — Бэалиа только что ощенилась, просила передать, — он усмехается и кладет волчонка на грудь лежащему приятелю. — Как ты, братец? Живой?
Щеночек тихонько поскуливает, тычется мокрым носиком в яремную впадинку на горле Николая. От волчонка пахнет молоком и травами, как в доме Сетена. Так пахло и от Ната.
Снова провал. Но с того момента дела больного идут на поправку. А вскоре они — уже совсем взрослый Николай и молодой серебристый волк Нат, сын того Ната — вновь бегают по заливному лугу, вырывая друг у друга палку.
И вдруг громкий, заходящийся плач откуда-то извне. Плач младенца. Он выдергивает Николая из его длинного, одновременно и сказочного, и правдоподобного сна. Молодой человек еще ощущал те запахи, те образы, помнил имена. А потом вдруг все схлопнулось, память погасла, в свои права вступила реальность.
— Что, снова? — привставая на локте, спросил Гроссман.
При свете ночника Рената ходила по спальне, укачивая маленького Сашку. В глазах ее пылала тревога.
Николай застонал. Уж какую ночь подряд с мальчиком происходят странные вещи. С вечера над кроваткой его клубится что-то неосязаемое, это чувствует не только Рената, но и Гроссман, который никогда не верил в запредельное. Ребенок весел, машет ручками и ножками, даже пытается перевернуться — это в месяц от роду! Постояв возле него, Николаю затем хочется сбегать в спортзал и выплеснуть куда-нибудь бешеное желание двигаться, действовать. Хочется выскочить на балкон и заорать на весь квартал. Неведомые силы жгут, раздирают тело изнутри, не помогает и ледяной душ. Жена взбудоражена, за какие-то полчаса она успевает завершить все дела, на которые ей не хватает времени в течение целого дня. Кожа горит, голова гудит, словно медный колокол, из макушки вот-вот вырвется вулкан. Забыв о прежних ссорах, они страстно любят друг друга и лишь потом, умиротворенные, засыпают — Рената в объятьях мужа. В первый раз это было чудесно. Николай сам не ожидал, что Рената стала такой пылкой и чувственной. Он ощущал, что со стороны Сашкиной кроватки к ним струится что-то прохладное, сродни ветерку, успокаивающее, как морской бриз в разгар полуденного зноя. Мальчик спит. Дремота наваливается и на глаза Ника…