Душехранитель
Шрифт:
Конвульсии отца были моими конвульсиями. Весь мир дрожал, вздыбливались моря и океаны, пожары ползли по владениям Геба, раскалывались горы, исходили дымом и лавой вулканы. И я поняла: если он не произнесет своего имени сейчас, я убью себя, лишь бы не видеть всего этого…
— В этом имени — все мое могущество! — простонал Ра, стискивая зубы. — Как я поведаю тебе такое?!
— Зачем тебе могущество, отец, если ты умираешь, не выпустив Бену из клети?! Погибнет весь мир, Великий Ра! Прозрей же!
— Хорошо, я скажу тебе истинное. Я Хепри утром, Ра в полдень и Атум вечером…
Я прочла заклинание, перечислив все имена, что он сказал мне. Но яд продолжал действовать. Он обманул меня.
— Не было твоего сокровенного имени в том, что ты мне говорил, отец! Не медли, пока могут еще уста твои произносить слова!
— Нет! — и старик зарыдал.
Змея сдавила его огненными кольцами, поразила все члены, отняла речь. Я поняла, что все кончено, и потянулась к своему поясу, где припасла для себя яд.
И тут сердце мое тронула просьба. Немая просьба Ра. И он открыл мне истинное свое имя, сердце в сердце. Я трижды прокричала это имя, и ужаленный исцелился. Он уснул, а я, обретя с его сокровенным именем доселе невиданное могущество — могущество Великого Нетеру Атум-Ра — бросилась к моим сыновьям.
— Иди, подойди ко мне, спрячься под крылом твоей матери, Хор-па-харед [55] , мальчик мой! Спрячься в последний раз, ибо отныне ты не будешь нуждаться в моей защите! Иди, подойди и ты ко мне, Хентиаменти, сынок! Мне нужна твоя помощь!
55
Хор-па-харед — (Гарпократ — греч.) Хор-ребенок, мальчик с «локоном юности» на правом виске, отрок.
И мы с Инпу наделили отрока-Хора силой самого бога Солнца, дабы новый Хор смог встретиться со своим отцом и унаследовать его мудрость, а затем, взойдя на трон Та-Кемета, прекратить братоубийственную войну и объединить Север с Югом.
Я держала за руку старшего сына, глядя на то, как Хор пробуждает Оком Уаджет и обнимает своего отца в пределах Ростау, куда снизошел мой Усир.
Сиянье облекло их. Хор постигал мудрость предательски убитого бога. Мы ждали. Я любовалась ими, такими прекрасными и чистыми. Я чувствовала радость Инпу-Хентиаменти, которому приходилось щурить свои глаза, более привычные к полутьме пещер, нежели к слепящему свету Маат.
— Я навсегда спускаюсь в Дуат, Хор, — молвил Усир, когда сияние померкло, — но не будет мне покоя, ибо я ведаю, что обольщенный Разрушителем и его мечтой о возвращении Изначального мой возлюбленный брат Сетх не пожелает уступить тебе свое место мирным образом. Тебе предстоят тяжелые испытания, мой мальчик. Столь же тяжелые, сколь выпали на долю твоих матери и брата. А потому сердце мое должно знать, что готов ты выдержать невзгоды. Скажи, Хор, какой из поступков, по-твоему, является самым благородным?
Наш сын раздумывал недолго. Он опустился на колено, поцеловал руку Усира и ответил:
— Самым благородным поступком, отец, я считаю помощь невинно пострадавшему.
Супруг благодарно улыбнулся мне, и сердце мое затрепетало
— Тебе, возможно, придется сражаться, Хор… — снова посуровев, продолжил Усир. — Какое из животных, участвующих в сражении, ты считаешь самым полезным для воина?
— Самым полезным животным я считаю коня, отец.
Усир — я видела — был доволен его ответом, но слукавил, улыбнулся, притворяясь удивленным:
— Почему же конь, Хор? Самый могучий зверь — лев. Почему ты назвал не его?
Сын поднял свою прекрасную голову, а были они похожи с отцом, как два перышка Маат, и уверенно произнес:
— Лев нужен воину, который защищается. Защищается — значит, боится. Берет льва — значит, не может защититься сам. Умрет лев — погибнет и воин. А конный воин преследует убегающего врага, который, если не настичь его, залижет раны и нанесет удар в спину.
— Воистину, ты готов к испытаниям, мой мальчик! — воскликнул Усир. — Но помни: будь бесстрашен, но не будь безжалостен.
Затем он простился с Хентиаменти. Они всегда были сдержанны друг с другом, а теперь наш старший сын стал совсем взрослым воином, и они понимали, сын — отца, отец — сына, без слов.
Мы с Усиром не коснулись друг друга, не сблизились. Зачем терзать себя? Мы тоже говорили молча. И, уже уходя, мой возлюбленный брат и супруг, обернувшись, коснулся моего сердца:
«В мире много всего, Исет. Но самое главное — это уйти, чтобы вернуться. Прощай!»
ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ
— Докладывайте, — разрешил генерал-лейтенант Яровой, глядя на вошедшего майора и пытаясь понять, почему не встречался с этим своим подчиненным прежде.
— Майор Овчинников. Николай Федорович Овчинников, — представился офицер и, положив перед собою пухлую папку, уселся за стол — как будто подломился. — Заместитель начальника ростовского отдела. Управление ФСК по Чеченской Республике…
— А-а-а… Понятно.
Произнеся лишь это, Яровой теперь молча смотрел на майора. Снова какое-нибудь чрезвычайное происшествие: просто так работники ФСК («фискалы», как их всех называют в сопутствующих органах и в народе) «через головы» не прыгают. По правилам, Овчинников должен был доложить своему начальнику Пахоменко, тот — Зелинскому, Зелинский — Сербову, и уж только Сербову полагалось бы предстать перед генерал-лейтенантом. Но явился Овчинников, которого Яровой видел первый раз в жизни.
Майор свою речь заготовил заранее. Оно и понятно: не каждый день к Яровому в кабинет заходишь…
— Товарищ генерал-лейтенант, дело безотлагательное и довольно запутанное. Начну с того, что нам стали известны дата и место прибытия больших партий оружия и боеприпасов для чеченских боевиков.
Ни одна мышца не дрогнула на лице Ярового. Овчинников расценил это как поощрение к дальнейшему докладу.
— Следующая поставка произойдет девятого числа в Сержень-Юртовском районе республики. Оружие прибывает всегда в одну и ту же точку, это к северу от местечка Беной, в горах. Известны точные координаты. А теперь к источнику этих сведений…