Два брата
Шрифт:
Каждый выстрел марковским порохом вызывал все большее и большее изумление.
Всякий раз конус взлетал выше мачты, и сравнительную силу разных сортов пороха приходилось оценивать только приблизительно, на глаз.
Питер Шмит с побелевшим лицом уткнулся глазами в землю и не хотел смотреть, как стреляет Марков. Но гул поздравлений и восторгов, доносившийся до него после каждого выстрела, заставлял его нервно передергивать плечами.
Испытания закончились. Пороха Маркова оказались по меньшей мере раза в полтора сильнее Шмитовских. Продолжительность хранения оказывала на них меньшее влияние. Если
– А ведь, пожалуй, и впрямь мачтам конец пришел, – сказал Петр. – Отныне пробы делать будем не на высоту, а на дальность, и к сему надо способы изыскать. Займись-ка этим делом, Егор!
– Слушаю, государь. Только, осмелюсь доложить, – и мачты могут в дело идти: стоит только уменьшить вес пробы…
– Верно, верно. Молодчина, скоро соображаешь! – Царь притянул к себе Маркова, ласково тряхнул его за плечи. – За сегодняшнее изъявляю тебе, Марков, свое особливое удовольствие… О сем будет еще у нас разговор.
Егор взглянул на царя с удивлением.
«Это неспроста», – подумали догадливые царедворцы.
Питер Шмит, набравшись смелости, быстро шагнул вперед:
– Могу ли я говорить, ваше величество? – и после разрешения продолжал: – Успех мингера Маркова принадлежит не ему!
– А кому? Уж не тебе ли? – презрительно кинул царь.
Но Шмит, войдя в азарт, уже не обращал внимания на выражение царского лица.
– Да, мне, именно мне! – взвизгнул голландец. – Неведомо какими путями, но мингер Марков выведал мой секрет обработки пороховой смеси под бегунами…
– То ложь неистовая! – вынырнул из толпы горячий Бушуев и тотчас же был утянут обратно сильной рукой Ракитина.
– Ну, ну, говори! – подбодрил царь замолкшего Шмита.
Но тот уже выдохся и только в бессильной злобе дергал себя за рыжие обвисшие усы.
– Кончил? Теперь нас послушай! – сказал царь. – Сегодня опять наша взяла, как многажды за последние годы случалось, и сему я зело рад. Вы, иноземные мастера, привыкли от своих секретов питаться, и ими себе таковое значение придавать, какого по заслугам совсем не стоите. И уже одно то, что господин Марков своим открытием тебя заставил работать, весьма похвальным мню, но… – Петр сделал большую паузу и продолжал, повысив голос: – …знаю, что господин Марков до новоманирного способа своим собственным умом дошел, и то во сто крат дороже!
– Мне, стало быть, ваше царское величество, уезжать из России? – упавшим голосом спросил Шмит.
– Зачем? – весело возразил царь. – У нас всякая затычка в дело годится. Армия наша велика, и порохов нам много надо: ты отнюдь не вздумай свою мельницу прикрыть. Пороха же твои хоть и похуже марковских, но супротив прежних больше силы оказывают и в лежании порядочно стойки… Работай, работай, мингер Шмит! Разве только поучиться тебе у Маркова? А? Как, Егор, поучишь голландца?
– Рад к услугам, ваше царское величество.
– Это насмешка! Не стану я учиться! – угрюмо пробурчал Шмит.
– Жаль, жаль! Много потеряешь… Ну, а теперь с тобой, Марков. – И царь круто повернулся к Егору, – Хочешь быть главным пороховым мастером?
– Ваша царская воля! У меня к вашему величеству еще прошение… –
– Кто, кто? Давай его сюда!
Марков вытащил из толпы красного от конфуза Елпидифора Кондратьича.
– Вот он, Бушуев его фамилия. Он на мельнице у Ракитина управляющим и к пороховому делу весьма приобык.
– Ну что ж, Марков, ты теперь сам можешь выбирать помощников. Поставь Бушуева интендантом.
Из толпы блеснули завистливые глаза Ракитина.
«А я-то что ж?» – говорил его умоляющий взгляд.
– Должен довести до сведения вашего царского величества, что Иван Ракитин, на фабрике коего я работал, большую заслугу имеет: на мои опыты и изыскания не жалел он денег и тем успеху моему весьма способствовал.
Царь рассмеялся:
– Значит, всем сестрам по серьгам, а себе ничего. Ладно, не позабудем и Ракитина.
Лицо Ивана Семеныча просияло.
Шумно смеясь, сановные зрители пошли к ожидавшим поодаль экипажам. Народ стал расходиться, солдаты выстраивались в колонну. Довольный Илья Марков равнял ряды своего отделения, как вдруг к нему подскочил мужик в тулупе, в огромных валенках и радостно вскричал:
– Илья! Друг!
Ефрейтор удивленно смотрел на незнакомца.
– Не признаешь? Гущин ведь я!
– Гаврила!..
Марков готов был обнять старого приятеля, но вспомнил, что он на службе. Он наскоро предложил Гущину пойти к Егору и пообещал встретиться в тот же вечер, если ему дадут увольнительную. Затем Илья вернулся к своему делу. Гущин не обиделся: он сам был старослуживый солдат и понимал, что «служба не свой брат».
Егор Марков узнал Гущина, когда тот напомнил о себе, и встретил гостя приветливо, а старушка Аграфена Филипповна захлопотала.
Илье удалось отпроситься со службы, и вечером они вдвоем с Гаврилой (Егор выполнял неотложный заказ) сидели за столом. Многое пришлось им порассказать друг другу, ведь столько лет они не видались!
Под конец Гаврила стал рассказывать, почему он очутился в Питере.
– Знаешь, Илюха, – с горечью говорил он, – трудное получилось дело. Ты вот под Полтавой явился к царю в поповской одёже, и сразу тебя к нему допустили. А здесь нет, брат, не подходи – обожжешься! До царя добраться нам, мужикам, немысленно. Везде караул, лакеи мордатые, хитрые приказные… Денег нам в Кижах собрали на дорогу да на прожитье в столице порядочно, так веришь, Илюха, чуть не все пришлось раздать хапугам, абы до какого ни на есть начальства добиться. Ну, кончилось тем, что попали мы к старенькому сенахтуру, он наше челобитье принял, сказал, посмотрит, да вот уж третью неделю от него ни жару ни пару. Деньги у нас вышли, кормимся чуть не Христовым именем да по дворам работенку сыскиваем…
Илья посочувствовал старому товарищу, но заметил:
– Вряд ли вы чего добьетесь. Я в Питере уж десятый год, насмотрелся на высоких бар (тоже в караулах приходится стоять). Заботы у них об народе – ни капли. Пиры, да наряды, да кареты раззолоченные – вот и все их думки. А царь… Что ж царь? Может, он и хотел бы побольше порядку навести, да ведь у него одна пара глаз, а не тыщи, за всеми казнокрадами не углядишь. Думаю я, ни с чем вы в Кижи вернетесь.
Гаврила энергично тряхнул льняными волосами, голубые глаза его сверкнули.