Два мудреца в одном тазу...
Шрифт:
— Люблю фейерверки.
— Ага, — кивнул я. — Короче, объявляю полундру, и это… Свистать всех наверх. Устроим этой корове армагеддончик…
Кто не знает, армагеддончик — это пекло и самое распоследнее сражение человечества. Примерно такая движуха у нас и намечалась. Выскочив на палубу, мы тут же разглядели чудовище. Оно, покачиваясь, выплывало из тумана, шаг за шагом превращаясь в исполинскую гору.
— Торпеды! — взревел я, и мои орлы тут же рванули спусковые рычаги. Стройные, сделанные из водосточных труб торпеды сорвались со стапелей и, оставляя бурлящий след, устремились к чудищу.
— Лишь бы не п-п-промазали, — пискнул Лешик.
Я величаво покачал головой. Промазать в такую гору было невозможно. И в самом деле, все наши три торпеды угодили в цель,
— К пушкам! — хладнокровно приказал я и протянул Вовычу ладонь. — Ключ, старпом. И командуй тут артиллеристами…
Ключ от боевой башни перекочевал с шеи Вовыча в мою ладонь, и уже через минуту от грохота наших пушек не стало слышно даже рева разобиженного монстра. Разумеется, ядра, снаряды и пули попадали точно в цель, но ящера это не останавливало. Единственная надежда была на наш гиперболоид.
Я нарочно не спешил, поднимаясь по трапу. Все шло точно по намеченному плану. Мы желали встречи с исполинским чудищем, и оно выплыло из небытия. Нам не терпелось кого-нибудь спасти, и этот кто-то также объявился. Значит, и последний акт следовало сыграть по возможности красиво.
Распахнулись металлические створки башни, ствол аппарата я навел точно в злобные глазки годзиллы. Щелчок, и аппарат оказался подключен к электричеству. Жуткий луч ударил по туловищу монстра, выжигая дымную полосу, но порадоваться я не успел. Что-то хлопнуло внутри аппарата, и я с ужасом понял, что перегорела лампочка. Найти запасную, выкрутить сгоревшую, вкрутить новую — на все это требовались драгоценные минуты. Взбешенная же годзила набрала полную грудь воздуха и дохнула пламенем.
Это была катастрофа. И это был армагеддон.
Все закончилось бы плачевно, но из тумана вынырнуло с полдюжины НЛО. Терять даром время небесные тарелочки не собирались и все враз ударили по годзиле пенными струями. Пламя, конечно, потушили. Еще и злобные глазки чудища залили мыльными потоками…
Если оценивать атаку инопланетян одним словом, я бы назвал ее гениальной. Кому попадал шампунь в глаза, знает, что это такое. В такие минуты особо не помашешься и пламенем не подышишь. Вот и эта живая гора про Японию тут же забыла. А заодно и про наш малюсенький крейсер. Сложила ласты вместе и нырнула в глубину подальше от едкой пены.
Ну а я… Что я… Конечно, натянул на голову парадную фуражку и салютнул ребятам с тарелок. По-моему, они все поняли правильно. Потому что описали возле крейсера круг почета и растворились в тумане.
Посидев еще немного возле аппарата, я погладил его по теплому кожуху, поднявшись, вышел из башни. Навстречу, стуча каблуками по ступеням, уже поднимался возбужденный Лешик. Я знал, о чем он спешил рассказать. Конечно, мир знал уже обо всем случившемся, и радиограммы сыпались со всех концов света. От королей, президентов и премьеров. Следовало собраться с мыслями и придумать достойные ответы. И от наград суметь отказаться, и не обидеть никого. А если что и просить, то апельсинов с яблоками. От цинги и морских болезней. В длительных путешествиях это обычное дело, кто не знает. Ну и… Наверное, стоило сказать что-нибудь умное. Чтобы как-то соответствовать моменту.
Выйдя под открытое небо, я со вздохом, покосился вверх. Увы, в этом непростом деле летающие тарелки помочь мне уже не могли. Умное следовало придумывать самому. И все равно я был им благодарен. Приятно, когда друзья подваливают в день рождения, но в секстильон раз приятнее, когда они приходят в минуту опасности — когда тебе грустно и плохо. И это, между прочим, я знал не из книг.
Не буду врать, болеть иногда тоже бывает здорово. Особенно если без температуры и насморка. То есть формально вроде и болеешь, но чувствуешь себя вполне прилично. Голова не кружится, в обморок не хлопаешься.
Уже и не помню, от чего именно я заболел в тот месяц. Может, от простого вируса (что обидно, конечно), а может, и от причины повесомее. От безответной любви, например. К Олечке Нахапетовой. Это ведь тоже стресс, а стресс, кто не знает, штука нехилая. Ее даже профессора с академиками изучают. Один ученый, помню, толкнул по телеку речь, которая мне жутко понравилась. Этот красавчик сказал: что дети вообще не цветочки, а самые настоящие атланты! Которые, типа, держат, на своих хрупких плечиках наше мироздание. Дальше он что-то еще говорил — про непутевых взрослых, про отсутствие жизненной мотивации, но это я, честно говоря, не понял. А вот сравнение с атлантами мне показалось барским. Вычеркнуть «хрупкие плечики», и можно печатать в любых учебниках!
В общем, в ту зиму я приболел. Когда все ушли, повалялся с книжками в кровати, померил себе температуру, поиграл с солдатиками, а после натащил в комнату табуреток и построил базу. База получилась ничего себе, мощная. Хотя маме, я точно знал, не понравится. У взрослых своя эстетика, это уж я давно понял. Постройки из табуреток им обычно непонятны…
Короче, наигравшись в базу, я прилег грудью на подоконник и задумался. У меня это коронное место — на подоконнике. Суперудобно наблюдать за улицей и небом, размышлять о великом. Правда, есть опасность зависнуть. Все равно как папин компьютер. Их ведь тоже ругают (это я про компьютеры, кто не понял), а они, по-моему, просто устают от наших идиотских игралок, от вечных подсчетов-расчетов да скучных экселевских таблиц. Вот и зависают. У них глаз экранный стекленеет. И у меня временами стекленел. Я смотрел в окно и словно впервые видел наш двор: песочницу, гаражи, останки волейбольной площадки, — и все это в плотном окружении машин, которых с каждым годом становилось больше и больше. Иногда мне даже чудилось, что они размножаются быстрее комаров и моли. Еще немного, и съедят наш двор целиком. Как съели горизонт огромные шестнадцатиэтажки — желтовато-больные, насквозь одинаковые. Я даже сосчитать их толком не мог, глазами оскальзывался. И только ближнее здание мне нравилось.
Это был старый дом — зеленый, коренастый, с печными трубами. Трубы, правда, давно не дымили, но смотреть на них было все равно приятно. И тополя, окружавшие дом, были такими же старыми и могучими. Только на один-единственный я как-то сумел залезть. Очень уж толстенные у них были стволы. И ветки высоко от земли, — попробуй дотянись! А слева располагался детсад. Когда детишки гуляли и в небе появлялся самолет, малыши задирали головы, и воздух взрывался пискливым гулом. Что уж они там вопили, разобрать было трудно, но прохожие зажимали уши, а воспитатели обычно размахивали руками и принимались носиться взад-вперед. Когда-то я наивно полагал, что детишки издают какой-то опасный для авиации ультразвук. Вот им и спешат заткнуть рты. Однако самолеты, по счастью, не падали и пролетали над садиком вполне благополучно.
В этот час двор пустовал, и в садике никто не гулял. Зато на яблоню перед самым окном опустился снегирь и сходу склевал пару дичков. Браво перескочил на ветку повыше, слопал еще яблочко и неприцельно какнул вниз. Я скосил глаза. Там вышагивала толстая тётища с бультерьером на поводке. Возможно, снегирь все-таки целился кое в кого. Потому что зубастых бультерьеров даже птицы не любят. Снегирь тряхнул хвостиком повторно, и пес сердито задрал голову. Наверное, все-таки попало. Снегирь же победно глянул на меня сквозь стекло и, взмахнув крылышками, испарился.