Дверь
Шрифт:
– Потому что, – говорит, – я вас помню. А если вы данные своего паспорта украденного знаете, то вообще, – говорит, – хорошо.
Ну а паспорт свой Мария на память знала, так как, работая бухгалтером, ей приходилось деньги получать в банке и заполнять бумаги, куда требовалось все данные паспорта вносить. Да и алименты она получала от отца Жениного тоже по заполнении почтового корешка паспортными данными.
И Мария написала заявление об утрате квитанции, и деньги ей выплатили, и на жизнь у нее теперь было. А вот куртку Жене купить не выходило, хоть вывернись. И она пришла к выводу,
А дома Мария показала Жене его новую куртку и сказала:
– Меряй, чудище.
А он померил и говорит:
– Великовата.
А Мария ему:
– Расти, – говорит, – быстрее. – И: – Не отрезать же, – говорит,
– из-за твоего мелкого роста совершенно новую куртку.
И Мария завозилась по дому, и к ней заходила Дуся одалживать пять картошек, и Мария спросила, нет ли у Дуси тысячи на два или три дня, а Дуся сказала: “Откуда?” – и ушла с картошкой не задерживаясь – варить ее или жарить.
А Мария села ломать длинную вермишель, чтобы она в кастрюлю влезала, и думала, ломая ее, о том, что в понедельник надо будет отпрашиваться с обеих работ и ехать в милицию заявлять о краже паспорта, и собирать кучу справок с места работы и с места жительства, и фотографироваться. И еще думала, что штраф какой-нибудь платить ее заставят. Ведь же доказать им, что паспорт у меня украли, а не сама я его потеряла, мне никак не удастся. И она думала, что, может, сразу надо было пойти и заявить, как только выяснила она пропажу, но тогда вечер уже настал и поздно было обратно в центр ехать, а тут, ко всему хорошему, месячные эти ее несвоевременные подоспели досрочно. А в субботу она в милицию не поехала, так как в магазин поехала комиссионный, а оттуда, деньги неожиданно свои получив, куртку искать пошла Жене, и нашла ее, и купила, и повезла, конечно, домой, потому что не переться же в милицию с курткой под мышкой.
А впоследствии выяснилось, что правильно она сделала, не поехав в милицию, так как там по вопросам утери документов принимали строго по понедельникам и четвергам с четырнадцати часов и до шестнадцати.
Ну а дальше вот что произошло – как венец всему. Пришел к Марии сосед из квартиры напротив. С обычной целью – телефоном попользоваться. В Сумы ему надо было позвонить, родственникам. И
Марию подмывало сказать, что это уже свинство чистопородное, поскольку до переговорного пункта идти пять минут нога за ногу, но она, как всегда, ничего этого не сказала, а сказала:
– Звони.
А он сказал, что поговорит недолго и коротко, буквально две минуты.
– Деньги, – сказал, – я заплачу по счету. Ты скажешь сколько, и я заплачу.
А Мария говорит:
– А где я узнаю сколько? Мне ж общая сумма к оплате выставляется.
А сосед говорит:
– Ну, я не знаю где. – И: – Сколько скажешь, – говорит, – столько я и заплачу.
И он позвонил
И она толкнула дверь, чтоб прихлопнуть ее поплотнее, потому как задвижка у них туго закрывалась, а в это время Вениамин в общественный коридор выйти вздумал. Вслед за вышедшим соседом.
Он часто туда, в коридор, выходил. Погулять на его просторе. А когда надоедало ему гулять, он лапой дверь скреб, и его впускали обратно, в тесноту.
И вот сосед вышел, и Вениамин за ним устремился. А Юля в этот же самый момент времени дверь закрывала. Ну и Вениамин как раз в щели оказался, и дверь ударила его, припечатав к углу косяка. Не видела она, Юля, как юркнул Вениамин в дверь.
И он закричал душераздирающе и метнулся как сумасшедший в угол, под стол, и забился туда, весь дрожа и продолжая кричать от боли и испуга.
И Мария достала его осторожно, а он все вскрикивал и не давал прикоснуться ни к спине, ни к животу, ни к задним ногам. А потом
Вениамин кричать перестал и только постанывал и смотрел не отрываясь Марии в глаза. И Мария аккуратно, боясь причинить ему лишнюю боль, перенесла Вениамина на свой диван и положила его в головах у стенки. И он затих и лежал на диване без движения и ничего не ел и не пил.
И так пролежал он всю ночь, а Мария рядом с ним то лежала, то сидела, следя за его самочувствием. И все, считай, воскресенье пролежал Вениамин на одном месте, и стало Марии ясно, что он может умереть, так как он не только не ел и не пил, но и не оправлялся. И живот стал у него понемногу раздуваться, увеличиваясь в размерах. А Мария видела это, а что делать и куда бежать, не знала, потому что было воскресенье. Она, правда, позвонила в ветлечебницу, надеясь на чудо – что окажется там дежурный какой-нибудь, но телефон лечебницы ей не ответил, и она совсем запаниковала, и у нее опустились руки.
А тут Сараев пришел, денег принес, очень, конечно, кстати. И он порог переступил и говорит:
– Я на минутку и проходить не буду, потому что уже темнеть начинает. – И: – Вот, – говорит, – деньги – нам зарплату раньше выдали, но с завтрашнего дня, – говорит, – меня в отпуск отправляют без содержания ввиду отсутствия сырья и неплатежей.
–
И говорит: – По этой причине я тебе в следующем месяце ничего не смогу принести, но потом, – говорит, – я все компенсирую, в рассрочку.
И он говорил это, а Мария стояла и слушала его вполслуха, рассеянно и без тени внимания и ждала от него, чтоб он ушел и дал ей вернуться в комнату, к Вениамину. И Сараев заметил наконец ее это отвлеченное состояние и спросил:
– Что стряслось?
А она сделала шаг назад, в комнату, и кивнула на лежащего
Вениамина. А Сараев, увидев его, спросил:
– Заболел?
А Мария говорит:
– Нет, Юля дверью его ударила и, наверно, что-нибудь ему сломала и повредила внутренние органы.
И, узнав такую новость, Сараев, конечно, разделся и не ушел, потому что он тоже, как и все здесь присутствующие, Вениамина любил. И он посмотрел на него с более близкого расстояния и почесал его за ухом. И:
– У него, – сказал, – живот раздут.