Дверь
Шрифт:
Сталинграда, давая тем самым ощутимый крюк. Потому что там, наверху, у него еще четыре варианта пути домой выходило, и каждый раз Сараев ходил другим путем, чередуя их между собой по порядку.
А тут, значит, вздумалось ему через автовокзал пройти, по его зданию, и в кафе вокзальном или в ресторане водки выпить. “А заодно, – подумал Сараев, – я хоть своими глазами погляжу, что они там возвели за пятнадцать последних лет”.
Этот вокзал пятнадцать лет строили подряд и в эксплуатацию перед самым новым годом сдали, под праздник, значит. И торжество по этому случаю и поводу устроили с показом по городскому телевещанию и собрание
И он вошел через центральный вход в здание вокзала и быстро нашел глазами вывеску “Кафе” и пошел в него, и идет он, а сам думает: “Чего ж это, интересно, людей тут, в вокзале, не видно?
Как в планетарии”. И Сараев вошел во вращающуюся дверь под вывеской и сел в полумраке за круглый стол. А за другими столами никого он не увидел, то есть пусто было в кафе и безлюдно.
Официанты одни там были. В дальнем углу они в шахматы играли и в
“козла” и в какую-то азартную карточную игру. И подошел к
Сараеву официант через пол примерно часа, наверно, проигравший.
И он сказал:
– У нас ничего нет. Водка одна есть. Русская.
– А закусить? – Сараев у него спрашивает.
А официант говорит:
– Так кухня не работает. Кормить некого.
– Почему некого? – Сараев говорит.
А официант ему:
– Потому что! – И: – Автобусы ж, – говорит, – не ходят.
А Сараев говорит:
– А вокзал, – говорит, – тогда этот зачем?
А официант говорит:
– А я знаю? – И: – Что я, – говорит, – тебе, доктор?
Ну и выпил Сараев принесенной официантом водки, сначала сто граммов без закуски, а после еще сто. И, конечно, он опьянел и покинул кафе нетрезвыми шагами и стал задавать вопросы встречному милиционеру в звании рядового. Мол, почему автобусы не ходят и почему людей вокруг, в вокзале, никого нет? А милиционер, он мог бы Сараева привлечь за нетрезвый вид в общественном месте, но не сделал этого, а указал ему на информационное электронное табло, на котором горели тусклые буквы: “Все рейсы отменены ввиду непоставок горюче-смазочных материалов”.
– А вокзал зачем сдавали? – спросил нетрезвый Сараев.
– А это не моего ума дело, – ответил ему милиционер.
А ответив, он пошел, исполняя обязанности, в одну сторону зала ожидания, а Сараев пошел в другую – к выходу. И они разошлись без эксцессов, как в море корабли. И идущему Сараеву казалось, что не только здесь, в здании автовокзала, нет ни одной человеческой души, но и вообще нигде ее нет, а есть только он,
Сараев, и удаляющийся милиционер в звании рядового, с резиновой дубинкой в руке. Но это от выпитой водки, наверно, Сараеву так казалось, а на деле тут, внутри здания, конечно, много разных людей присутствовало круглосуточно на своих рабочих местах. И те же официанты в кафе и в ресторане второго этажа, и служащие гостиницы во главе с директором и главным администратором, и работники почты и телефона. А кроме них, были в вокзале предусмотрены проектантами парикмахерская и медпункт, и видеозал, и зал игровых автоматов, а это же все обслуживают живые люди. Да и много чего еще имелось в новом автовокзале,
И, удаляясь от многоэтажного автовокзала все дальше, думал
Сараев, что если все-таки вернется Мила и как-нибудь они выселят его из квартиры, то можно будет какое-то первое время тут, в автовокзале, пожить. Устроившись в уголке каком-нибудь. А можно и в гостинице. Но лучше, наверно, так, в общем зале ожидания за бесплатно, тем более что милиция здесь невредная.
А побывав в кафе и в автовокзале, Сараев пошел домой по той дороге, какая мимо магазина пролегала. Где дверями торгуют. И он зашел в магазин и сказал продавцу, что:
– Надо глазок в дверь вставлять.
А продавец сказал:
– Вы дверь желаете приобрести с глазком?
А Сараев говорит:
– Нет, не желаю. А я, – говорит, – с вами опытом делюсь. Передовым.
А продавец, услышав такой безынтересный ответ Сараева, отвернул лицо и отнесся к его словам без внимания, то есть он пропустил их мимо ушей, и Сараев вынужден был уйти из магазина восвояси. И:
– Мое дело предупредить, – говорил он шепотом на ходу, – а там как хотите и как знаете.
Ему же было сугубо все равно и безразлично, начнут они вставлять глазки в свои дурацкие двери или не начнут. Ему, Сараеву, и не только это все равно было, но и другое многое и почти все на свете. У него семейная жизнь вторично разрушилась до основания и распалась, и то его мало сейчас это колыхало и затрагивало.
Нет, поначалу он, конечно, глубоко по этому поводу переживал и мучился и места себе не находил под солнцем. И Марию он пробовал образумить и увещевал ее и уговаривал спокойно подумать, чтоб не принимать такие нешуточные решения безответственно и сплеча. И он говорил, что это у нее временное явление и преходящее, и:
– Это, – говорил, – у женщин бывает и случается нередко – как психическое следствие тяжелой беременности и последующего аборта.
А Мария ему говорила:
– Нет у меня никаких следствий.
И вынудила она постепенно Сараева своим поведением и отношением, унижающим его человеческое и мужское достоинство, от нее уйти куда глаза глядят. И он, уходя, считал, что жизнь его нормальная окончилась, можно сказать, бесславно и ничем, потому что никому он оказался в один прекрасный день не нужным, даже своей родной дочке Юле, которая не захотела вот с ним уходить ни за что, а захотела жить у Марии, принимая ее за свою мать, а ее сына Женю
– за брата.
И Сараев крайне тяжело и близко к сердцу воспринял свой вынужденны уход и долгие дни и ночи не мог прийти в себя и обрести нервное равновесие, так как мысль о происшедшем у него с
Марией разрыве доставляла ему внутренние страдания, угнетая и подавляя.
А впоследствии, спустя более продолжительное время, Сараев все же смог себя пересилить и взять в руки, и он сказал себе, что раз так случилось, а не иначе, значит, так и должно было случиться, на роду, как говорится, это написано. А он, Сараев, давно имел убеждение, что просто так ничего не случается и от судьбы уйти невозможно никому. Не верил он, следовательно, в определяющую роль случая в жизни личности. Потому что, если все в ней, в жизни, может случиться, а может и не случиться, тогда это ж, допустим, и Пушкин тот же самый, к примеру, мог Пушкиным стать, а мог и не стать, не говоря уже про Гитлера или дядю Васю