Двое
Шрифт:
– Ре-бят-ки, не отвлекайте, работы у меня без напарницы невпроворот. Тридцатник не за горами, в рейсе ахнул очередной годок, вот так, для вас я – мамочка.
За окном плыл знакомый пейзаж. Поезд замедлил ход и встал. Через мгновение заскрипело металлом – медленно, очень медленно покатился дальше, набирая ход.
– Сейчас туннель – и мы дома, – с тоской произнес Вовчик.
В довершение к сказанному состав вкатился в темноту. Все минуты в туннеле они молчали. В полуприкрытую дверь купе доносился звонкий голос проводницы:
– Скоренько постельки сдавайте. Кому билетики вернуть, подходите.
Ее стройный силуэт мелькал в просвете двери.
Выходили последними. Вовчик оторвался вперед. Он спрыгнул на перрон,
– Здравствуй, свобода!
Матвей на полпути вернулся, вспомнил о забытой под матрасом книге.
Проходя мимо служебного купе, лицо в лицо столкнулся с проводницей.
– Друг твой шебутной, а ты мне понравился, – жеманничая, с загадкой в голосе произнесла она, – чувствую – не противна, можем встретиться?!
Матвей задержался, от прямого предложения потерял самообладание. В глазах ее и выражении лица отпечаталась неуклюжая решительность. Бросила фразой и тут же отвернулась. Матвею почему-то стало жаль ее. Он свободной рукой коснулся ее плеча.
– Давайте встретимся…
– Не шути так, я ведь серьезно. Крамского, 8, для сведения.
Глава 3
В гости они не попали – друзья продали домишко и срочно укатили к детям на Алтай.
– Вот незадача, – расстроился Василий Никанорович, – десять лет дозревал за нескончаемой суетой, знал Алексея как домоседа из домоседов, на мертвом якоре сидел. Нате вам, бабушка, Юрьев день. На том краю света, где он теперь, один выход – бестелесный, если Интернет освоит.
К дому своему Василий Никанорович и Маргарита Ивановна подходили с затаенной грустью. Каждый представил так быстро вернувшийся устоявшийся однообразный быт. Четырнадцать дней санаторного лечения, без забот, в облизывании тебя доброжелательным персоналом и каждодневным воздействием датчиков медицинской аппаратуры, пролетели как один день.
– Мы дома, а ощущение раздвоенное. Приспустил веки, и ты еще там. Все кажется: сейчас постучатся в номер, попросят на ванны или еще куда на процедуры. Вокруг такая бурная, разнообразная по колориту жизнь. А пацаны-солдатики в поезде? Все у них будет – не случилось бы войны, – с ностальгическим оттенком произнес Василий Никанорович, присаживаясь на диван. – Садись, Маргуша, рядком – поговорим ладком.
Маргарита Ивановна обычно артачилась всяким его неожиданным предложениям, а тут присела, не забыв в своем репертуаре:
– А еду скатерка-самобранка сама накроет? И мне тоскливо – много-много ощущений вдруг исчезло. Хорошие люди вокруг нас, по крайней мере, их подавляюще больше, чем недобрых и злых. Одна Мария Тимофеевна чего стоит: альтруист с большой буквы.
С Марией Тимофеевной они сидели за одним столом в столовой. Где, как не за трапезой, в благостном расположении от вкусного содержимого стола, предаться откровениям.
– Из соседней области приезжает, вряд ли доведется встретиться.
Василий Никанорыч притянул Маргариту Ивановну к себе за плечи, с усмешкой потеребил наметившиеся хомячьи щечки, поцеловал за ушком.
– Две наши тоски с противоположными знаками, они не удваиваются – по закону физики взаимно притягиваются. Вдохнул запах твоих волос, мгновением улетел в то далекое далеко. Как по волшебству сознание трансформировалось на Крайний Север, в ту нашу первую встречу. Загораюсь мигом. Солдатику ты понравилась – увидел в тебе не мать, не бабушку – красивую женщину увидел. Годы, дорогуша, – понятие субъективное. Как тебя воспринимает окружение – так в тебе и рождается основа каждодневного настроя. Женщины, а уж ты в особенности, жаждут постоянной подпитки признания. С годами, толкую тебе всегда: одной нафактуренной мордочки слишком мало. Содержанием, тонким вниманием, философской глубиной, способностью к самоотвержению она сможет застолбить самое драгоценное место. В пустячных, мелочных уступках нам, мужикам, можно получить задел на вечное
Маргарита Ивановна, обычно взрывная при его обвинительной речи, не проявила нервозности и, странно, приникла к нему ближе.
– О, Маргуша, ты – само совершенство! И вот тебе еще одно противоречие: слаще плод, когда его получаешь в борьбе.
– Ты изверг, ты, ты, ты…
– А ты милая и хорошая, еще – любимая и коварная, неисправимая, всякая – тем и неотразимая.
Василий Никанорович забрался рукой ей сзади под кофточку, прошелся широким мазком по спине, еще ниже.
– Как ты у меня хороша. Да чтоб я променял тебя на какую-то там швыгалку молодую. Все на твоем теле знакомо до судороги. Со времен поросячьего гона оно участвует иначе в глубоком проникновении ощущений. Тогда не доходило, а сейчас достает до самого сердца. Одним неуловимым движением, одним мгновением ты делаешь то невероятное, чего молодка дешевым подобострастием не достигнет никогда.
– Знаешь, хватит о своих познаниях, у всех у вас кобельковая сущность, – отодвигаясь от него, в возбуждении произнесла Маргарита Ивановна.
– Но как бы мы узнавали о вашей неотразимости, не имея другого опыта? Ты помнишь наш заморыш-персик в саду? Как выяснилось, паразит точил его корни – он, из всех других саженцев, обложился не ростковыми почками, а встопорщился ежиками плодовых. Не потянул непомерную ношу – погиб, несчастный. Природа защищала вид от вымирания – отчаялась бросить в почву хотя бы один из многочисленных плодов, посеять для нового существования, а только ускорила исход. Природа насколько мудра, настолько и несовершенна. У человека в биологической основе та же задача – оставить для мира себе подобного, свою уникальную ветвь. С нынешним набором практических навыков стали бы мы рожать детей, не подумав о своих возможностях? Сейчас стыдно за себя – тот случай появил на свет нашу дочь. Глаза твои, плюс волосы с гормоном в сговоре затянули в любовный омут.
Глава 4
– Ты, я гляжу, не спешишь в родные пенаты? – гуднул басовито Вовчик, реагируя на неспешного к выходу Матвея. – Никак на проводницу запал? Пытался я подкатить к ней, разбавить свою потерю – отставку дала на все двести процентов.
– Да так, книжку забыл, – не стал Матвей раскрывать свою неопределенность.
– В разные концы города нам, – протянул ему Вовчик руку. – Не побрезгуй, ответь на звонок по случаю ностальгии по прошлому.
Матвей еще в дороге пожалел об окончании их военного содружества. При его фразе защипало в глазах. Он обжал его совсем не рабочую руку своей доставшейся по наследству фамильной крупной пятерней.
– Отвечу и позвоню, наше братство не забудется. От опеки моей уйдя – будь паинькой. Забудь ее, не выясняй ничего и не доказывай – себя надорвешь без пользы.
Они обнялись с задержкой, прильнув к плечу друг друга, и разошлись.
Матвей сел в троллейбус, Вовчик оставался в скоплении людей, ожидавших маршрутку. Провожая долгим взглядом проходящий мимо троллейбус, поднял обе руки, сцепив их в прощальном пожатии.
«Что-то раскис я девицей, – подумал Матвей, украдкой смахнул замокревшие глаза, отвлекаясь обзором салона. – Еду прежде к старикам, к сестре, переоблачиться – вечером к Нельке».