Дворец
Шрифт:
Как эти люди сражались? Прятались за щитами, уворачивались от птиц и смотрели прямо в глаза монстру!
— Четвертая линия пала!
Наблюдатель честно выполнял свой долг, несмотря ни на что.
— Убить дракона! Любой ценой! — рявкнул Ян.
И невольно зажмурился от ярких вспышек, испещривших небо. Дракон снес часть массивов на южной стене, врезался в знаменитую девятиярусную башню недалеко от ворот, выбил хвостом кусок стены и рухнул. Несколько сыхэюаней оказались под его тушей. Были ли там люди? Конечно, были.
«Надо было увести людей из южной части города», — промелькнуло в голове у Яна.
Но это тоже обсуждали на военных советах. Их некуда было вести. Их предупредили об опасности. Кто-то смог спрятаться у родных в других частях города, кто-то не смог.
А небо над
— Летуны, — обреченно сказал кто-то.
Вдалеке показались новые тени.
Осталось еще две линии. И нужно успеть, пока они еще держатся.
«Всего на Киньян напало тринадцать летунов, из них — два дракона. Неимоверными усилиями их успели убить до прорыва последней линии обороны. К несчастью, всего троих смогли уничтожить до городской стены, остальные упали внутри города, разрушив немало домов и государственных зданий.
Больше половины защитников на стенах погибли, в том числе и помогающие. Магов вытаскивали на руках, некоторые из них вложили в магию слишком много своей Ки. Раненных спускали вниз и складывали вдоль домов. Лекари принялись за работу, но согласно приказу императора применяли лишь немагическое лечение, то есть перевязывали раны, давали отвары, притупляющие боль или уводящие в сон.
„Когда мы победим, тогда вся Ки будет передана лекарям. Пока мы не победили, вся Ки будет идти на защиту города!“ — таковы были слова императора Ли Ху.
И хотя в последние недели перед волной магические работы в городе возобновились с прежней силой, видимо, опасения насчет нехватки энергии все же были».
Джин Мэйху воскликнул:
— Что же это такое, мастер Ши? Прежде вы записывали каждое слово, каждый вздох! Нашу встречу с императором Чжи Гун-ди во всех подробностях пересказали. А такое сражение вы тремя иероглифами описали? Неужто мало очевидцев осталось?
Ши Хэй ответил неожиданно резко.
— Мало очевидцев? Да весь город — очевидцы. Почти все мужчины в Киньяне изуродованы. У кого глаза нет, у кого шрамы, у кого волосы не растут, так как кожу с голову содрали. Вот, у меня есть записанные рассказы!
Он вытащил самый толстый свиток, развернул его и ткнул пальцем в первый попавшийся столбец.
— Вот! Рассказ Мин Эйгуо, он работал обычным лакировщиком, но умел стрелять из лука, потому его взяли на стену.
«Сперва я и не понял, что птицы летят. Подумал: туча. Еще обрадовался, мол, коли дождь ливанет, так и не будет зверей. Лиса ж она тоже не дура, чтоб в дождь переть на стены. А командир как заорет: „Стреляй! Да стреляй же, дуболом!“ А куда стрелять? Хоть бы и в тучу, так ведь далеко ж еще. Но взял стрелу, отпустил тетиву. И другие тож. А стрела, будто заколдованная, как рванет… Вжух, и из виду скрылась. А из тучи будто град посыпался. Только черный. А командир все орет: „Не останавливаться. Стреляй! Стреляй!“, а сам за пояс хватается. Там у него диски с магией висят. А туча к городу все ближе подбирается. И гвалт вместе с ней тож. И сколько бы град не шел, туча ни на чуточку не уменьшалась. Как настоящая. Я все стреляю и стреляю, а у самого аж колени трясутся со страху. И чего мы с ними поделаем? Вроде бы птицы… чего там опасного. Но такая тьма тьмущая! Командир все кричит чего-то. Но его уж и не слыхать за птичьим ором. Уши закладывает. Осталось всего ничего до стен. Думаю, ну всё, помирать пора. Лук убрал, вытащил нож, думаю, хоть зарублю кого. И вдруг птицы эти будто в невидимую стену со всей дури впечатались! Никогда не забуду такого. Посейчас нет-нет да и приснится. Как стою я, а передо мной кроваво-черная каша высотой в три роста, и в ней и свернутые шеи проглядывают, и размозженные тела птичьи, и раздавленные головы, и вот-вот на меня всё это рухнет. А сверху тянется черная пелена из тех птиц, что повыше летели.
Командир подскочил, дал подзатыльник и чего-то орет. А чего орать? Тыкает мне в лук, мол, стреляй, дубина.
Потом командир диски как давай кидать. Один кинул — меня аж жаром обдало, на чуток впереди просветлело и тут же новыми птицами залепило. Второй, третий… Я стреляю. А потом не выдержала невидимая стена, и всё это свалилось прямо на нас. Видать, меня сильно приложило. Уж потом очухался. Темно, смердит нещадно, морда огнем горит. Выполз я еле-еле из-под той кучи, а вокруг ни командира, ни знакомого какого… Маги, воины в доспехах. Чуток сгребли птичьи трупы вниз и стоят, ждут. Меня один увидал и показал, чтоб я вниз шел. Уж потом узнал, что не все птицы сдохли, и меня всё же пометили вот.»
Ши Хэй поднял глаза на Мэйху и пояснил:
— У Мин Эйгуо пол-лица изодрано клювами, из щеки вырваны куски кожи с мясом и нет левого уха. А вот другой рассказ, копейщика Си Бингвена. Он стоял со своим отрядом у подножия торговой лестницы.
«Меня еще до именования звали косоруким, не мог попасть ни снежком, ни камнем. Даже в мяч играл так, что меня брали в игру, только если не хватало людей. А в тот день я первый раз за всю жизнь обрадовался, что не умею стрелять из лука. Там, наверху, было кромешное дно. И до нас долетали, и мы отбивались, как могли. Потом начали швырять сети, и мы подбегали к упавшим сетям и тыкали копьями куда попало. Не сразу дотумкали, что любая дубина сойдет лучше. Силач Дэй вообще откуда-то выволок бочку, набросал туда камней до середины, а потом катил эту бочку прям по сети. А оттуда хрустит, пищит, верещит и воняет. Глянь, а сверху прям фейерверки начались. Огнем пышет, маги заклинаниями швыряются, дискометы тоже вовсю работают.
Эх, если б не моя косорукость, я б пошел в дискометы. Им больше почета, да и платят лучше. Вот только разбей или потеряй один диск, голову снимут.
А там из-за стены показалась вот такенная морда. Размером с дом в пять комнат! Ну, думаю, конец нам пришел. Ан нет. Уж чего только в него не пошвыряли, но он все же подох. Свалился прям перед нами, вот на столечко не долетел. А под ним и дома, и стены, и люди…
Он там стену одного сыхэюаня проломил, я гляжу, а там уцелела часть переднего дома, который для слуг. И оттуда выполз ребенок, года четыре если было. Я кричу, мол, уходи, да только ж кто меня там услышит. Стоит такой гомон, что себя не слышно. А он ревьмя ревет. Я туда было рванул, да командир запретил. А потом сверху еще посыпались диски, чтоб уж точно добить.
Уж столько времени прошло, а я все того ребенка вспоминаю. И ведь не успел бы спасти, а вдруг бы смог?»
Мастер Ши снова посмотрел на торговца:
— Еще? У меня таких рассказов много. Они не дают увидеть общую картину, зато показывают то, что запомнили люди. Это может быть какой-то маленький кусочек истории. В Киньяне написано немало поэм, трактатов и воспоминаний о том дне. В каждой семье есть погибшие и раненные, в каждой семье немало понарассказывают. Смешно сказать, но в Киньяне с того дня появились люди, которые больше не едят мяса, особенно птичьего. В местных деревнях некоторые семьи вообще не держат птиц. А вы, господин Джин, едите курятину?
— Верно, — покивал Мэйху, — я ем курятину. И собачатину. И даже гусеницу могу проглотить. Я вообще человек неприхотливый, и детство у меня было не самое сытое. Да, в тот день я не стоял на стенах с остальными, но я не собираюсь считать себя виноватым. Я немало сделал для того, чтобы в тот день лучникам было чем стрелять, чтобы копейщики переживали не о пустом желудке, а о чем-то более важном. Каждый делает то, что может. Я неплохо стреляю из лука, но еще лучше я умею договариваться. И если бы в тот день Киньян не устоял, я первым бы бросился на помощь выжившим. Я начал бы восстанавливать город. Кстати, именно этим я и занялся. Так что не нужно меня стыдить! Не выйдет.