Дюна
Шрифт:
Джессика протиснулась вдоль парапета к Стилгару. Ей уступали дорогу с какой-то непринужденной учтивостью. Она заметила, что взгляд Пауля обращен внутрь себя, однако тайна этого гигантского подземного водоема занимала все ее мысли.
Стилгар посмотрел на нее.
– Некоторые из нас остро нуждались в воде, – сказал он. – Но, войдя сюда, они бы и не подумали коснуться этой воды. Ты это знаешь?
– Охотно верю, – ответила она. Он перевел взгляд на бассейн.
– Тут у нас больше тридцати восьми миллионов декалитров, – сообщил он. – Вода надежно укрыта от Маленьких Подателей; мы прячем и храним ее.
– Сокровищница, –
– Больше, чем сокровищница. У нас есть тысячи таких тайников. И лишь очень немногие из нас знают их все. – Он склонил голову набок, лампа высветила желтым пол-лица и бороду. – Слышишь?
Они затихли, прислушиваясь.
Зал был наполнен гулкими щелчками падающих капель водяного конденсата из ветровой ловушки. Весь отряд, заметила Джессика, зачарованно слушал этот звук. И только Пауль думал о чем-то своем и казался отстраненным от всех остальных.
Паулю звук падающих капель казался тиканьем убегающих мгновений. Он ощущал, как проходит сквозь него время, мгновения, безвозвратно исчезающие в прошлом. Настал миг для какого-то решения, он знал это – но не мог даже шевельнуться.
– Исчислено, сколько воды нам необходимо. Когда мы ее накопим – мы изменим облик Арракиса.
И по отряду прокатился приглушенный отклик:
– Би-ла кайфа.
– Мы свяжем дюны зеленой травой, – говорил Стилгар, и его голос постепенно усиливался. – Деревьями и подлеском привяжем воду к земле.
– Би-ла кайфа, – отозвались фримены.
– Год за годом будут уменьшаться шапки полярных льдов, – продолжал Стилгар.
– Би-ла кайфа, – повторили фримены нараспев.
– И мы сотворим из Арракиса мир, который по-настоящему будет нашим домом: растают полярные льды, в умеренном поясе разольются озера, и лишь глубокая Пустыня останется для Подателя и его Пряности.
– Би-ла кайфа.
– И ни один человек не будет более нуждаться в воде; и всякий сможет свободно черпать из колодца или пруда, из озера или канала. Вода побежит по арыкам и напоит поля; и всякий будет брать ее невозбранно, достаточно будет лишь протянуть руку.
– Би-ла кайфа.
Джессика почувствовала, что это не просто слова, а какой-то религиозный обряд, и не могла не отметить собственное инстинктивное благоговение. «Они заключили союз со своим будущим, – думала она. – У них есть вершина, на которую надо взойти. Это – мечта ученого… и эти простые люди, крестьяне, так вдохновились ею!..»
Она вспомнила Лиета-Кинеса, имперского планетарного эколога, человека, слившегося с аборигенами, – и вновь подивилась на него. Да, это была мечта, способная увлечь за собой, захватить души; и за этой мечтой она чуяла руку эколога. Мечта, за которую люди с готовностью пойдут на смерть. И это давало ее сыну еще один необходимый компонент успеха – народ, у которого есть цель. Такой народ легко можно воодушевить, зажечь единым порывом… и фанатизмом. Из него можно отковать меч, которым Пауль отвоюет свое законное место.
– Теперь мы покинем это место, – сказал Стилгар, – и дождемся восхода Первой луны. Когда Джамис выйдет на эту свою последнюю дорогу, и мы пойдем к дому.
Тихо перешептываясь, люди неохотно последовали за своим вождем – вдоль каменного парапета водоема и вверх по лестнице.
А
И через все эти картины он по-прежнему видел пылающий вдали джихад – точно утес, возвышающийся над прибоем.
Отряд вышел в первую пещеру; миновали последнюю дверь и наглухо ее задраили. Затем погасили свет, сняли пластиковые герметизаторы с выходов из пещеры. Открылись сияющие над ночной пустыней звезды.
Джессика вышла на сухой, горячий карниз у входа в пещеру, взглянула на звезды. Они, казалось, сияли над самой головой – огромные, яркие. Затем вокруг нее зашевелились. Позади кто-то настраивал балисет. Послышался голос Пауля – он тихонько напевал без слов, задавая тон и подкручивая колки. В голосе сына звучала насторожившая ее грусть.
Из темной глубины пещеры послышался негромкий голос Чани:
– Расскажи мне о водах своего родного мира, Пауль Муад'Диб.
И ответ Пауля:
– В другой раз, Чани. Я обещаю тебе.
Какая грусть!
– Это хороший балисет, – заметила Чани.
– Очень хороший, – вздохнул Пауль. – Как ты думаешь, Джамис не будет против, если я им попользуюсь?
«Он говорит о мертвом в настоящем времени», – изумленно, подумала Джессика – и ее встревожило скрытое значение этого.
Вмешался мужской голос:
– Он сам любил порой сыграть, Джамис-то.
– Тогда сыграй нам какую-нибудь из ваших песен, – попросила Чани.
«Сколько женского очарования в этом детском голосе, – подумала Джессика. – Я должна предостеречь Пауля относительно их женщин… и не откладывая».
– Вот песня, сложенная моим другом, – сказал Пауль. – Я думаю, его уже нет в живых… его звали Гурни. Он называл ее своей вечерней песней.
Фримены притихли, слушая звучный мальчишеский тенор Пауля, поднявшийся над звоном струн балисета.
Это ясное время мерцающих углей – Золотое сияние солнца, тонущего в сумерках. Смятенные чувства, отчаянья мрак – Вот спутники воспоминаний…Джессика почувствовала, как музыка отдается в ее душе – языческая, гудящая звуками, пробуждающая желание в ее теле. Она слушала песню, напряженно замерев.
Ночь – покой, жемчугами усеянный… Ночь – для нас! И радость сверкает, ею навеяна, В глуби твоих глаз. Любовь, цветами увенчана, В наших сердцах… Любовь, цветами увенчана, Переполнила нас.