Дюна
Шрифт:
Фейд-Раута чувствовал, как растет его собственное волнение. «Пусть даже Хават замыслил измену, с этим рабом я справлюсь. К тому же в этот раз отравлен длинный клинок, а не короткий. Об этом не знает даже Хават».
– Хэй, Харконнен! – крикнул раб. – Ты приготовился к смерти?
Мертвая тишина упала на арену. Рабы никогда не бросали вызов!
Теперь Фейд-Раута хорошо видел глаза гладиатора, сверкающие холодной яростью отчаяния. Он видел и то, как тот стоял – свободно, но наготове. И мышцы наготове… для победы. Рабский «телеграф» донес до гладиатора послание Хавата: у тебя будет реальный шанс убить на-барона. Тут тоже
Узкая улыбка раздвинула губы Фейд-Рауты. Он поднял бандерильи. То, как держался гладиатор, обещало успех их плану.
– Хэй! Хэй! – снова выкликнул раб, подступая еще на два шага.
Теперь-то уж никто на трибунах не заблуждается на его счет! – мелькнуло в голове Фейд-Рауты.
Ведь к этому времени вызванный наркотиком страх должен был уже почти сковать гладиатора. Каждое движение должно было говорить одно – раб знает, что надежды для него нет, победить он не может. Он должен быть напуган рассказами о ядах, которые молодой на-барон выбирал для клинка в «белой» руке. На-барон никогда не убивал быстро: он любил демонстрировать редкостные яды и мог, например, стоя над корчащейся жертвой, показывать зрителям любопытные побочные эффекты. А в этом рабе страх был, да – но не ужас.
Фейд-Раута высоко поднял бандерильи и кивнул, почти приветствуя противника.
Гладиатор атаковал.
Его выпад и защита были безукоризненны, едва ли не лучше всего, с чем приходилось сталкиваться Фейд-Рауте. Удар был точно рассчитан – еще на волос в сторону, и клинок рассек бы сухожилия на ноге на-барона.
Фейд-Раута танцующим движением отскочил в сторону, а в предплечье раба осталась торчать бандерилья. Крючковатые зубья наконечника глубоко засели в теле – теперь гладиатор мог бы выдернуть бандерилью только вместе с сухожилиями.
По галереям прокатилось дружное «ах!..».
Этот звук воодушевил Фейд-Рауту.
Он прекрасно представлял себе, что испытывает сейчас дядюшка, восседающий в ложе с Фенрингами. Вмешаться в поединок он не мог: при свидетелях приходилось считаться с приличиями. События же на арене барон мог истолковать только совершенно однозначно – как угрозу себе.
Раб отступил назад, зажал нож в зубах и примотал бандерилью к руке ее же лентой.
– Я и не чувствую этой иголки! – крикнул он и снова пошел левым боком вперед, подняв кинжал. Он изогнул тело назад, чтобы максимально прикрыться щитом. Это тоже не ускользнуло от внимания зрителей. Из семейных лож послышались восклицания. Ассистенты Фейд-Рауты тоже кричали – спрашивали, не нужна ли их помощь. Но Фейд-Раута жестом велел им оставаться у преддвери.
«Я им устрою такое представление, какого они еще не видели! – думал Фейд-Раута. – Не просто убийство практически беззащитного раба, во время которого можно спокойно сидеть и обсуждать достоинства стиля. Это их проймет до самых кишок… А когда я стану бароном, они будут помнить этот день – и бояться меня».
Фейд-Раута медленно отходил перед наступающим по-крабьи противником. Под ногами поскрипывал песок. Он слышал, как тяжело хватает воздух раб, чувствовал запах собственного пота и более слабый запах крови раба.
На-барон отступил еще немного, развернулся вправо, изготовил вторую бандерилью. Раб отскочил в сторону. Фейд-Раута сделал вид, будто оступился. На галереях вскрикнули.
Раб опять бросился вперед.
«Боги, что за боец!» – мелькнуло в голове Фейд-Рауты,
«А, теперь они мной восхищаются!» – подумал Фейд-Раута. Как и предсказывал Хават, в голосах зрителей звучал буйный восторг. На-барон мрачно усмехнулся про себя, вспомнив слова ментата: «Враг, которым восхищаешься, страшит больше».
Фейд-Раута быстро отошел к центру арену – здесь его было лучше видно всем зрителям. Он изготовил длинный кинжал и, пригнувшись, ждал атаки раба.
Тот не заставил себя ждать. Помедлив лишь столько, сколько было необходимо, чтобы прикрутить к руке вторую бандерилью, он устремился за своим врагом.
«Пусть, пусть семейка полюбуется, – думал Фейд-Раута. – Я их враг, и пусть они запомнят меня вот таким…»
Он вытащил и короткий нож.
– Я не боюсь тебя, харконненская свинья! – крикнул гладиатор. – Все ваши пытки – ничто для мертвого. А я могу умереть от собственного клинка прежде, чем надсмотрщик прикоснется ко мне! И я захвачу тебя с собой!
Фейд-Раута криво ухмыльнулся и выставил длинный клинок – отравленный.
– Попробуй-ка вот это! – сказал он, делая выпад коротким ножом.
Гладиатор развернул свои клинки «ножницами», приняв на них в захват нож на-барона. Нож, который сжимала рука в белой перчатке и, значит, тот, который, по традиции, должен был быть отравлен.
– Ты издохнешь, Харконнен! – воскликнул, задыхаясь, гладиатор.
Они, напряженно борясь, боком двигались по арене. Щит Фейд-Рауты коснулся гладиаторского полущита, и в месте соприкосновения вспыхнуло голубоватое свечение. Запахло озоном от работы силовых генераторов.
– Издохнешь от собственного яда! – прорычал раб. Он понемногу начал поворачивать затянутую в белое руку, приближая к врагу острие отравленного, как он думал, клинка.
Ну, пусть посмотрят, подумал Фейд-Раута и ударил длинным кинжалом. И ощутил, как тот попал на примотанную к руке противника бандерилью, не причинив тому никакого вреда.
На мгновение Фейд-Раута почувствовал отчаяние. Кто бы мог подумать, что заершенные дротики помогут рабу – а они послужили ему дополнительной защитой. И как он силен! Короткий клинок – собственный клинок! – неумолимо приближался, и Фейд-Рауте невольно пришло в голову, что умереть ведь можно и на чистом, не отравленном клинке…
– Подонок!.. – выдохнул он.
Кодовое слово. Заложенная в подсознание программа сработала, мышцы раба расслабились. Лишь на миг, но Фейд-Рауте этого было достаточно. Он оттолкнулся от противника, открыв между ним и собой достаточно места для длинного клинка, который метнулся вперед и прочертил алую линию на груди раба. Этот яд начинал действовать мгновенно, вызывая – сначала – сильную боль. Раб отшатнулся назад, спотыкаясь, попятился.
«Пусть любуются родственнички! – думал ликующе Фейд-Раута. – Пусть-ка обдумают увиденное: этот раб пытался повернуть против меня клинок, который он считал отравленным. Заодно пусть поразмыслят, как попал на арену этот раб и кто подготовил его к попытке так вот убить меня. И пусть навсегда запомнят, что им никогда не удастся угадать, в какой руке у меня отравленный клинок!..»