Дюна
Шрифт:
Фейд-Раута поднял клинки, подставив их солнечным лучам, салютовал на три стороны арены – на старинный манер. Короткий нож, который сжимала обтянутая белой перчаткой рука (белый – цвет яда), первым скользнул в ножны. За ним последовал большой кинжал из «черной» руки – только сегодня «чистый» клинок чистым не был. Его секретное оружие, которое должно было принести сегодня полную и абсолютную победу: яд на черном клинке.
Он включил щит, а потом замер на несколько мгновений, прислушиваясь к знакомому ощущению: кожа на лбу будто стянулась, подтверждая, что защита задействована.
Это
Затем он дал знак музыкантам.
Грянул медленный, гремящий древней пышностью марш, и Фейд-Раута повел подручных на комплимент [10] к баронской ложе. На лету поймал брошенный ему церемониальный ключ.
Музыка смолкла.
10
Комплимент: в цирке и театре – поклон зрителям, рассчитанный на аплодисменты.
В резко упавшей тишине он отступил на два шага, высоко поднял ключ и объявил:
– Я посвящаю этот бой… – и он нарочно помедлил, с удовольствием представляя себе, что думает в этот миг барон (юный болван хочет все-таки, несмотря ни на что, посвятить бой леди Фенринг – и вызвать скандал!). – …своему дяде и патрону, барону Владимиру Харконнену! – закончил Фейд-Раута. И с наслаждением увидел, как вздохнул облегченно любимый дядюшка.
Снова зазвучала музыка – теперь это был быстрый марш; Фейд-Раута с командой подручных трусцой побежали к преддвери, сквозь которую мог пройти только тот, у кого был идентификатор. Фейд-Раута гордился тем, что он никогда еще не пользовался «выходом предусмотрительности» и почти никогда не прибегал к помощи подручных, отвлекающих гладиатора. Тем не менее было неплохо знать, что и запасной выход, и подручные наготове на случай непредвиденной ситуации. Особые планы порой бывали связаны с особыми опасностями…
И снова на арену опустилась тишина.
Фейд-Раута повернулся к красной двери, из которой должен был появиться гладиатор.
И не простой гладиатор.
Изобретенный Суфиром Хаватом план был восхитительно прост и едва ли не бесхитростен, как думал Фейд-Раута. Раб не будет одурманен, и в этом и есть опасность. Но вместо наркотика в подсознание гладиатора было введено кодовое слово, которое в нужный момент иммобилизует его мышцы, Фейд-Раута мысленно повторил это слово, произнеся его без звука, одними губами: «Подонок!» Зрители-то подумают, что кто-то провел на арену не одурманенного раба, чтобы тот убил на-барона. Причем все тщательно сфабрикованные улики укажут на главного надсмотрщика…
Загудели сервомоторы, поднимающие красную дверь.
Фейд-Раута сконцентрировал все свое внимание на двери. Первый момент был во многом решающим. То, как гладиатор выходил на арену, о многом говорило опытному глазу. Все гладиаторы перед выходом должны были получать элакку, появляться на арене подготовленными для убийства… но
Красная дверь резко распахнулась.
Из нее выбежал высокий мускулистый человек с гладковыбритой головой и темными, глубоко запавшими глазами. Морковный цвет кожи говорил, казалось бы, о том, что раб получил наркотик – но Фейд-Раута знал, что это краска. На рабе были зеленые шорты-трико и красный пояс полущита, стрелка на нем указывала влево, показывая, что с этой стороны гладиатор укрыт силовым полем. Кинжал он держал как меч, острием от себя; было видно, что это – опытный боец. Теперь он медленно шел к центру арены, держась к Фейд-Рауте и его помощникам, стоящим у преддвери, защищенным левым боком.
– Что-то не нравится мне вид этого парня, – заметил один из бандерильеров. – Вы уверены, что он получил наркотик, милорд?
– Ты же видишь цвет, – коротко ответил Фейд-Раута.
– Да, но держится он как боец, – возразил другой ассистент.
Фейд-Раута сделал два шага вперед, рассматривая раба.
– Что у него с рукой? – спросил кто-то.
Фейд-Раута посмотрел на кровавую царапину на левом предплечье раба. Потом на его руку: раб указывал ею на рисунок, который он сделал кровью на левом бедре своего зеленого трико. Еще влажный рисунок изображал стилизованный силуэт ястреба.
Ястреба!
Фейд-Раута поднял взгляд и встретил запавшие, обведенные темными кругами глаза, горящие ненавистью.
«Это же один из бойцов герцога Лето, захваченных нами на Арракисе! – мелькнуло в голове Фейд-Рауты. – Вовсе не простой гладиатор!..» По спине на-барона пробежал неприятный холодок. А что, если у Хавата свои виды на сегодняшний бой? Хитрость внутри хитрости, а в ней – еще хитрость и еще?.. а вина падет только на главного надсмотрщика!
Старший бандерильер сказал ему на ухо:
– Милорд, он мне решительно не нравится. Может, воткнуть ему в правую руку бандерилью-другую?
– Я сам. – Фейд-Раута взял у помощника два длинных тонких дротика с заершенными наконечниками, взвесил их в руке, проверяя балансировку. Обычно бандерильи тоже смазывали элаккой, но сегодня наркотика на них не было. Скорее всего старший бандерильер поплатится за это жизнью… впрочем, все это входило в план.
«Вы выйдете из этого испытания героем, – убеждал его Хават. – Вы убьете своего гладиатора в честном поединке и, несмотря на измену, главного надсмотрщика казнят, а его место займет ваш человек!»
Фейд-Раута сделал еще пять шагов к центру арены, театрально растягивая сцену и одновременно пристально изучая противника. К этому времени, по его расчетам, знатоки на трибунах должны были уже сообразить, что что-то не так. Цвет кожи гладиатора был таким, каким ему и следовало быть у одурманенного элаккой человека, но стоял он твердо и не дрожал. Наверняка зрители уже перешептываются: «Смотрите, как он стоит! Он должен быть возбужден, должен нападать или отступать – а он ждет и бережет силы! А он ведь не должен ждать!»