Джош
Шрифт:
Тетя Клара, мне очень жаль, что я возвращаюсь к вам не как Джош Плаумен, а больше похожий на тех мальчишек, которых я иногда привожу с улицы к маме, - мы их жалеем за то, что они плохо приспособлены к жизни среди себе подобных.
Гарри вдруг останавливается, растопырив руки, и Джош, которому сзади ничего не видно, натыкается на его спину.
– Спокойно. Держись ко мне ближе. Я тебя проведу. Только не трусь.
От мостков, ведущих к железнодорожной станции, спускается компания мальчишек в белой спортивной форме, кто вприпрыжку, кто скользя по склону оврага, кто прямо сигая сверху через поручень.
– Это он? Поймал его?
– Я не дам тебя им в обиду.
Легко сказать, Гарри. Ты - и целая армия.
Гарри идет им навстречу, вплотную за ним ковыляет Джош.
Сошлись и встали. Гарри, опять раскинув руки, Джош сзади под его защитой, а лицом к лицу с ними, наверно, человек тридцать ребят, если не больше.
– Это вот он и есть?
Гарри отвечает:
– Он свое получил. Все сполна. И довольно.
– Это ты с ним, может, рассчитался, Гарри, а теперь наша очередь.
– Я за вас за всех с ним тоже рассчитался.
– Ты что, шутишь?
– Нет, не шучу. Надо по справедливости. Он уже получил, сколько полагается.
Джош так и знал, что Гарри их не остановит. Одного желания мало, ему их не под силу остановить. Джош высматривает в толпе лица, знакомые по воскресной школе. Но дружеского нет ни одного.
– Брось, Гарри. Отойди в сторону.
– Он заплатил за Райен-Крик и заплатил за Кроксли. И за все остальное, что он тут наделал, тоже. Рекс!
– вдруг крикнул Гарри.
– Беги за Биллом. Живей.
Рекса Джош не заметил. Значит, Рекс опять прятался и следил? Наверное, это он и увидел, как я пробежал и укрылся в овраге.
– На что тебе Билл?
– А ты как думаешь?
– Слушай, Гарри, ты ведь не станешь заступаться за этого типа? Правда?
– Именно что стану. Я ведь сказал, он свое получил.
– Брось, Гарри.
– Отойдите.
– Не толкайся, Гарри.
– Я не толкаюсь. Я человеческим языком говорю. Его нельзя больше бить, покалечите.
– А кто его собирается бить?
– О битье речи нет.
– Ты один против всех не сладишь, Гарри, мы так и так до него доберемся.
И сразу человек пять налетели с улюлюканьем, а за ними - еще столько же. Джош увидел, как у Гарри из рук вылетела и рассыпалась на листочки его тетрадка, Гарри отбивается, но их слишком много, они наседают, топчут разлетевшиеся листки, топчут живых людей, Джош распростерт на земле, полузадушен, отбивается руками и ногами, пробует вырваться, но его поднимают и волокут неведомо куда, и все это несется прыжками, каждый прыжок словно в пропасть, и со всех сторон кричат, дергают его, мчатся непонятно куда, и он уже совсем ничего не соображает. Мама, они меня убьют. Я больше не могу. Трещат кусты, раздираются ветки, листья сыплются. Дальше, дальше, вниз под уклон. Чей-то голос: "Эй, поосторожнее! Тут капканы". Рубашка у него на спине разрывается, как бумага, но его тащат дальше, бегом, толпой, он падает в самой их гуще, а они наваливаются сверху, сдирают с него одежду. Гарри, где же ты? Что они со мной делают? Билл, почему ты так долго? Какие-то громкие крики, возгласы, суматоха, похоже, что с краю дерутся, но его держат крепко, по нескольку человек за руки
Джош хочет нащупать ногами дно, но под ногами ничего, и руками ухватиться не за что, только вода, и темно, и нечем вздохнуть.
Джош, ты тонешь.
36
Вот это неожиданность. Нет, правда, кто бы мог подумать? Сколько лет собирался съездить к тете Кларе, а приехал - и умирай. Вторник: день Судный. Может быть, даже окажется, что ты убит. Это кто как посмотрит. Уничтожен без суда общественным мнением. Надо же, какая идиотская глупость. Могли бы уж тогда сколотить настоящую виселицу и линчевать по всем правилам. И в последний предсмертный миг в вышине надо мною - ваш, прадедушка, мост. Хотя, по правде-то, мне от этого не легче. Но и не больно совсем. Должно быть, умереть на виселице было бы хуже. Я много раз слышал, что тонуть относительно приятно, и, кажется, какая-то правда в этом есть. Пожалуй, что я это подтверждаю. Но надо же такому случиться. Среда: похороны.
Письмо маме, папе и Каролине:
"Дорогие мама, папа и Каролина!
Я очень рад, что был знаком с вами".
Джош хватает ртом воздух. И воду. Кто-то испуганно кричит:
– Ты что? Держи голову выше!
Рядом барахтается еще чье-то тело, плещутся конечности. Рука поддерживает его за подмышку, изо рта, как у дельфина, - фонтанчик. Джош издает странные звуки и думает, какую приписку сделать к письму родителям. Сквозь океанскую толщу воды ему видно чужое лицо.
– Ну как? Теперь порядок?
– все так же громко кричит незнакомый мальчик.
Джош в ответ только булькает.
Мальчик отпускает его, и он тут же уходит под воду вниз ногами. Мальчик снова его подхватывает.
– Ты что, плавать, что ли, не умеешь?
Джош булькает.
Мальчик кричит на берег:
– Что я вам говорил! Не умеет он плавать. Чуть не утопили его!
Масса народу бросается в пруд, одни вбегают, другие прыгают рыбкой, Джош видит их неясно, словно это происходило то ли давно, то ли в полузабытом сне.
Приписка к письму маме, папе и Каролине:
"P.S. До свидания раньше, чем я думал".
– Держись, приятель. Выше голову, хорошо?
В воду с берега продолжают лезть ребята, вскидывая ноги, как купающиеся лошади, или взрывая брызги на мелких местах. Целое представление. Участие в церемонии обязательно для всех. Кто последний, тот водит. Они все-таки еще, пожалуй, утопят тебя, Джош, просто числом задавят. Его торжественно влекут по воде к берегу, точно царскую барку, осторожно так, нежно, ну просто любящие братья. С ума сойти.
– Ну как ты, ничего? Ты не беспокойся, мы держим крепко. Мы тебе не дадим утонуть.
– Мы ведь тебе зла не хотели, правда-правда.
– Ну, брат, что же ты не сказал? Надо было орать во всю глотку. Нет, ей-богу, парень, ведь мы могли тебя утопить. Надо было сказать, что ты не умеешь плавать.
– Ну да, ведь макнуть человека-это ничего особенного.
– Это конституционно.
– Традиционно, а не конституционно, дурак ты.
– Не загораживай ему воздух. Пусть дышит.