Эдельвейсы для Евы
Шрифт:
– А ты откуда знаешь про место красивое и про имение старинное?
– А я была там.
– Ты там была?!
– Всего один раз. Там и Берту, маму твою, зачали.
– Ба, ты серьезно? – Я даже от удивления приподнялся.
– Конечно, серьезно. – Лицо ее засветилось от нахлынувших воспоминаний. – Страшно сказать, пятьдесят восемь лет прошло, а я до сих пор помню, как сидела на куче опавших листьев.
Я живо представил себе юную Басю, сидящую на куче осенних листьев, тоненькую и легкую, словно бабочка.
– Ты была у него в имении и не осталась там?
– Я же тебе говорила, что мама у меня очень болела, я ведь не могла ее оставить: она умерла, царствие
– Наша Мария Львовна? – удивился я.
– Да, я пришла к знакомой в столовую при комендатуре, она мне для девочки масло сливочное припасла, тут меня и увидела Мария Львовна. Так себе было зрелище – худющая, как смерть, замученная, да еще хромая… Генеральша наша, тогда она, правда, еще полковницей была, хотела сначала мою знакомую отругать, что она раздает продукты неизвестно кому, но когда та сказала, что этот кусочек масла – для умирающего ребенка, Мария Львовна тут же замолчала. Она ведь тогда беременна была Викторией… Вот так мы с ней и познакомились. А Курнышов с супругой своей во Львове еще долго находился, справлял там свою службу. Валерий Андреевич, твой отец, очень был охоч до женского полу, красивый был, чертяка, общительный. Мария Львовна очень за ним следила, чтоб не увлекся на стороне какой-нибудь красоткой. Вот она и решила, что лучше меня ей помощницы не найти – замученная, на один бок припадает, да еще с ребенком. А я ведь красивая в молодости была, кавалеры заглядывались, пока я им шаг навстречу не делала, – Бася засмеялась, и я с удовлетворением отметил, что опасность действительно миновала.
– Брось кокетничать! Ты же хромаешь совсем чуть-чуть, это почти не заметно.
– Это сейчас незаметно. После того как мне в госпитале Бурденко операцию сделали, генерал устроил. А тогда…
Короче, стала Мария Львовна генералу песню одну и ту же каждый день петь: возьмем и возьмем Басю в Москву помогать мне по хозяйству; круглая сирота, мол, нам по гроб жизни благодарна будет. Валерий Андреевич сначала к этой придумке жены отнесся скептически: с таким именем, отчеством и фамилией в Москву, в такое-то время, да еще с оккупированной немцами территории…
– Ну ты же там по этим вопросам главный, – не сдавалась Мария Львовна. И уговорила.
За то время, которое семья генерала провела во Львове, Валерий Андреевич, видимо, привык ко мне. Я была, как пчелка: все успевала переделать по дому – к его приходу и ужин был готов, и рубашки стираны и поглажены, и меня уже в доме не было. А тут Марии Львовне вот-вот рожать. Ну, он и решил, что лучшей няни для его ребенка не найти, да еще Мария Львовна с ее-то капризным характером очень ко мне привязалась. Я с радостью поехала в Москву, лучшей доли своей маленькой дочке я в тот момент и не желала. О себе не думала. Мне казалось тогда, что я уже старая. А ведь мне всего-то было двадцать лет. Страдания, похоже, очень старят душу.
С Бертой на новом месте я горя не знала: ясли, детсадики – все с помощью Марии Львовны легко доставалось. Я жила под крылом генеральской семьи, как у бога за пазухой. Когда же Берточка стала постарше, Мария Львовна предложила отдать ее в спортивную школу. Мне не очень это нравилось, я хотела для своей девочки другой доли. Но сама Берта к тому времени очень увлекалась плаванием, а в школе этой столько для нее возможностей открывалось…
– А потом?
– Потом… – Бася снова вздохнула, в который раз за сегодняшний день. – Ее вдруг угораздило влюбиться в генерала… Ему тогда пятьдесят пять было, но выглядел он отлично – стройный, интересный, можно сказать, красавец. Видишь, как получилось… Сверстники за ней толпами ходили – а она его выбрала. Разница тридцать восемь лет… Я где-то читала, что девушки, выросшие без отцов, часто влюбляются во взрослых мужчин, вроде бы как замену ищут – подсознательно это, кажется, называется…
Я слушал очень внимательно – еще бы, первый раз за почти сорок лет мне довелось узнать собственную семейную историю.
– Уж не знаю, как у них там все получилось… Она не рассказывала про это, он тем более. Берта, она ведь сильной была, отчаянной, может, решилась признаться, а он и не устоял… Падок на женщин был отец-то твой, а тут молоденькая, хорошенькая, влюбленная… Словом, однажды мы с Марией Львовной и Викторией на даче были, а Берта и Валерий Андреевич в Москве оставались. И тут генеральше нашей ни с того ни с сего приспичило новые босоножки купить. Подорвалась она с утра пораньше, приехала домой – да и накрыла их… Ох, что было, вспомнить страшно! И только-только страсти поутихли, как выяснилось, что твоя мама забеременела. А ей всего семнадцать… Да еще ведь она какой упрямой была – вбила себе в голову, что отобьет генерала у Марии Львовны… Знаешь, я ее слушала и не верила даже, что это моя дочь… Столько уверенности, столько какой-то… не знаю даже, как сказать, одержимости, что ли… С одной стороны, Мария грозилась стереть мужа и Берту в порошок, с другой – я это знала – генерал всячески рвался хоть лишнюю минуту побыть с Бертой. Вот так и родился ты. Отчество дали не Валерьевич, а Валерьянович – вроде и то же, да не то… Официально признать тебя своим сыном генерал, конечно, не мог, хоть и хотел, очень хотел. А через год с небольшим Берта разбилась на мотоцикле… Она очень волевая была. Я бы сказала, слишком. Она не знала сомнений. Я такой никогда не была…
– Тебе лучше, Ба?
– Да. Герман, а где то письмо? Я бы хотела еще раз его перечитать.
– Конечно, родная. Вот оно.
Щелкнул замок на входной двери – похоже, это была Вика. Я вышел к ней в прихожую, чтобы не мешать Басе.
– Как она?
– Лучше.
– Может, заглянешь ко мне на минутку? У меня Лиза.
– Какая Лиза?
– Ты забыл? Та подруга, которой я рассказала о завещании. Помнишь, я говорила тебе во Львове?
– Боже, да, конечно!
Я поспешил в соседнюю квартиру.
В гостиной у рояля сидела женщина лет сорока с небольшим, в сером костюме, с элегантной короткой прической. Она музицировала и даже не обратила внимания на наше появление.
– Лиза! – окликнула ее сестра.
Женщина подняла на нас большие и очень яркие голубые глаза. «Как у сиамской кошки», – подумал я и поздоровался:
– Добрый день!
– Ой, – засмущалась пианистка, – а я вас не заметила.
– Меня трудно не заметить, – эта чужая фраза вдруг вылетела из меня помимо моей воли: так заигрывала со мной, не теряя времени даром, Регинка, когда я нес эту актрису по высоким львовским лестницам. У меня явно расшатались нервы.