Эдем
Шрифт:
Отсюда и мое имя. От испанского поэта.
— Я согласился на Альбу, но не на Бернарду, — то и дело ударяется в воспоминания папа, а я отвечаю, мол, помню-помню, папа, ты уже об этом рассказывал.
Если подумать, мимо моего внимания не прошел тот факт, что деревьев резко стало больше в рукописях, которые я правила в последнее время, что наверняка можно посчитать любопытной склонностью у писателей, выросших на острове, практически лишенном деревьев. А если еще поразмышлять, обнаруживается, что именно та часть дерева, что находится под землей, то есть корни и корневые системы или даже переплетение корневых систем, и является определяющей темой у молодых авторов (настолько, что можно даже говорить о смене поколений). Мне приходит на ум рукопись «Моего осознания корневых систем и любви» — первого романа молодого писателя, которого признали многообещающим за его сборник рассказов «Ключ от комода Коперника» (в комментарии я указала на то, что Коперник родился в пятнадцатом веке, в то время как первый комод был изготовлен только в конце семнадцатого, однако издатель сказал,
В дверь стучат, и я подозреваю, что это прибывший на симпозиум новичок, специалист в области фонологии туземных языков. Он одного возраста со мной и по собственной инициативе угостил меня парой бокальчиков на приеме в лобби. Я также заметила, что он взял меня на мушку, пока читал свой доклад, а я сидела в первом ряду полупустого зала. Улыбнувшись мне, он сказал: сегодня кто-то говорит на каком-то языке, что любит или хочет есть, а завтра на нем уже никто не говорит.
Каждую пятницу умирает один язык
Особый упор делается на то, чтобы каждый участник читал свой доклад на своем же языке малых народов: мол, пусть языки звучат вслух, даже если мы друг друга не понимаем. Насколько мне известно, изначально, еще до того, как я начала посещать симпозиумы, приглашали переводчиков, которые переводили выступления на языки участников, однако это выходило слишком накладно и проблематично с точки зрения организации. Теперь же доклады представляют на английском и выводят на экран в конференц-зале (который, по сути, является рестораном пансиона), а еще их печатают в материалах симпозиума в двуязычной редакции. Поскольку английский считается одной из главнейших угроз для малых языков, перевод на него выступлений вызвал раздражение у многих особо непримиримых коллег.
Во второй день симпозиума был прочитан доклад на тему: «Что такое язык и что такое диалект?», по окончании которого состоялась дискуссия о том, следует ли диалекты относить к категории малых языков или их надо рассматривать наравне с официальными языками. Затем наступила очередь доклада об одном из туземных языков Амазонии, находящемся на грани исчезновения из-за вырубки лесов, а потом было заслушано еще одно выступление, на этот раз о корнском языке, на котором до момента его исчезновения в восемнадцатом веке говорили в Корнуолле, после чего была предпринята попытка его возрождения в двадцатом веке, приведшая к тому, что интерес к нему постоянно растет. Напоследок специалист в области контекстной лингвистики выступил с докладом о ругательствах в валлийском языке. Ну и уже в самом конце слово взял эксперт по историческому синтаксису, проиллюстрировавший позицию глаголов в структуре предложения в бретонском языке семнадцатого века.
В завершение каждого симпозиума мы принимаем резолюцию в форме обращения к ЮНЕСКО, занимающейся вопросами языков при ООН. Резолюция составляется примерно в схожих формулировках, что и на прошлом симпозиуме, за исключением того, что мы пополняем новейшими данными список ООН, где приводятся языки, которым грозит исчезновение. В резолюции указывается, что количество языков, на которых говорят в мире, варьируется от шести тысяч пятисот до семи тысяч ста, в зависимости от того, как их классифицировать (мы не достигли согласия относительно критерия подсчета диалектов: если применять самые узко-избирательные стандарты, то к диалектам следовало бы причислить норвежский и датский языки), и упоминается о том, что каждую неделю в мире вымирает один язык (кто-то говорит, что каждые полмесяца). «Каждую пятницу умирает один язык» — именно так была озаглавлена речь, прозвучавшая на открытии симпозиума; в ней подчеркивалось, что, пока мы дискутируем об исчезающих языках, в тот же самый момент какой-то из них уже на ладан дышит. Завершающее предложение резолюции то же, что и на предыдущем симпозиуме: «Если все продолжит развиваться в подобном ключе, вполне вероятно, что девяносто процентов языков вымрет к концу следующего века».
Отредактировав
Дождь со снегом: мокрый снег или моросящий дождь и холодный ветер…
Приземлившись, я включаю телефон и вижу, что папа звонил пять раз. На календаре шестнадцатое ноября — День исландского языка и дождя со снегом. Словосочетание мне это очень по душе, а вот сочетание этих погодных явлений — нет: струи белесого дождя бьют со всех сторон и, пока я ищу свою машину на парковке аэропорта, по волосам стекают мне за шиворот. Замок на дверце обледенел, и мне требуется некоторое время, чтобы вставить ключ и повернуть его, а когда это наконец удается, я не могу найти в машине скребок, чтобы очистить стекла от ледяной корки. Я смахиваю основную массу снега с лобового стекла рукавом пальто и замечаю, что пора менять резину на дворниках. Выезжая с парковки задним ходом, звоню папе и включаю громкую связь. Первым делом он интересуется, как прошел полет, и я отвечаю, что, исключая турбулентность, возникшую, когда мы пролетали над Фарерами, и порывы ветра, сотрясавшие самолет во время посадки, он прошел хорошо. Потом папа спрашивает, летел ли вместе со мной кто-нибудь из знакомых, и я докладываю, что на борту была премьер-министр; ну да, замечает папа, в новостях упоминали, что она летала на заседание Арктического совета.
— А еще знакомые были?
— Управляющий Банком Исландии сидел прямо за премьер-министром, — говорю я.
— А он опять повысил ключевую процентную ставку, — замечает папа.
Тут я припоминаю, что не так давно читала рукопись одного детектива, присланную в издательство под псевдонимом Долли, за которым, как мне поведали, скрывался управляющий Банком Исландии.
Каждый год я читаю около тридцати рукописей детективов, что приходят в два издательства, с которыми я сотрудничаю, и поражаюсь количеству чиновников и политиков, стремящихся реализовать свои литературные амбиции в этом жанре. В прошлом году вышел роман министра сельского хозяйства, чей бессвязный сюжет вращался вокруг двух убийств, к обоим из которых имели отношение оппозиционные депутаты. Читатель с самого начала знал, кто убийца, повествование изобиловало уликами, а в конце виновного убили и читатель остался с ощущением недосказанности. Теперь сиквел этого опуса дожидается моей правки в домашнем компьютере. Похоже, на детективную ниву выходят многие литераторы. Мне хватает опыта, чтобы распознать их по тому, как чрезмерно сложно сконструированы у них персонажи — настолько, что читатель теряет интерес непосредственно к сюжетной линии. Развязка у таких авторов получается довольно скверной: они пускаются в размышления о природе преступления, о понятии вины и даже о душевных терзаниях. Книжки зачастую получают неплохие отклики, но в списки бестселлеров не попадают.
— А еще кого-нибудь в самолете ты узнала?
Я задумываюсь.
— Сборная по плаванию возвращалась с Игр малых государств Европы.
Спортсмены в своей официальной форме расположились в самом хвосте самолета, где мирно и посапывали.
— Мы выиграли золото в плавании на спине, — говорит папа, — это тоже в новостях сообщили.
Я посильнее включаю обогреватель.
Передо мной сидел средних лет мужчина с подростком, который в течение всего полета не снимал с головы шапку. Выйдя из самолета, они, как я заметила, стали оглядываться по сторонам, будто кого-то искали. Я увидела, как они обратились к работнику аэропорта, а потом появились двое полицейских, которые отвели их в сторону. Однако папе я о беженцах не рассказываю.
— А еще в самолете была муха.
— Да?
Мы уже заходили на посадку, когда мужчина, что сидел в моем ряду через проход, отстегнул ремень безопасности и вскочил с места, размахивая в воздухе рукой. В тот же момент я увидела муху, которая присела на спинку кресла передо мной, сложила крылышки и замерла. На борту возникло некоторое возбуждение, и я увидела, как пассажиры заерзали на своих сиденьях, а кто-то даже повысил голос. Мгновение спустя по проходу пронеслась стюардесса, потрясая в воздухе свернутым в трубочку рекламным проспектом бутика «Сага», и прихлопнула муху. Я проследила за тем, как она наклоняется в своей обтягивающей юбке, двумя пальчиками поднимает с пола насекомое, точно какую-то черную песчинку, и исчезает в глубине салона.
Папа находит примечательным тот факт, что мухе удалось проникнуть на борт «Лаутрабьярг» [6] (о названии самолета он уже успел у меня осведомиться), и теперь выясняет, что это был за вид. Я отвечаю, что, по-моему, простая домашняя муха.
— Получается, на борту самолета оказался безбилетник, — замечает папа.
Также сообщаю ему, что стюардесса, прикончившая муху, раньше работала с моей сестрой Бетти в неврологии, до того как та перешла на станцию переливания крови. Сестра в системе здравоохранения где только не поработала, а одно время занималась уходом за онкобольными на дому. Периодически она напоминает мне о сдаче крови. У меня четвертая отрицательная группа, что, по словам сестры, замечательно, поскольку такая кровь редкая и раздобыть ее сложнее, чем кровь других групп.
6
Лаутрабьярг — полуостров в Исландии, самая западная точка Европы, не считая Азорских островов.