Эдем
Шрифт:
Торкатла прочищает горло:
— Не то чтобы там видно все, но нет сомнений, что она сделана в постели.
Ближе к вечеру звонит папа и сообщает, что переговорил с Хлинюром по поводу моего проекта лесонасаждения. Как и ожидалось, лесовод его одобряет.
Они даже обсудили, какие породы деревьев наиболее подходят для моего землевладения.
— Хлинюр советует начинать с берез, чтобы создать защиту от ветра. По его словам, светлое дерево, вероятно, приживется в северных широтах. Он рекомендует разделить угодье на участки, и там, где есть камни и галька, можно попробовать посадить лиственницу сибирскую. Еще он тебе советует не высаживать по прямой, а кое-где оставлять промежутки. Он говорит, что тогда лет за двадцать-тридцать там появятся поляны.
Папа задумывается.
—
— Так и сказал? Он употребил слово «напасти»?
— Так и сказал. Дескать, нужно выбрать стойкие виды, способные жить в неблагоприятных условиях.
Нехватка крови всех групп
Как и следовало ожидать, моя сестра Бетти заглядывает ко мне на Ойдарстрайти специально, чтобы обсудить покупку участка. Она заехала прямо из парикмахерской, где ее постригли и покрасили, из чего я заключила, что она направляется на телеинтервью, чтобы призвать людей сдавать кровь. Я откладываю черновик романа писателя, который собирается опубликовать свое восьмое произведение под названием «Чувство вины», и включаю электрочайник. Поскольку речь идет об опытном литераторе, мне нужно исправить лишь немногочисленные опечатки, и вычитка проходит гладко. Мне, однако, не ясно, забыл ли писатель поставить кое-где запятые, или это авторский стиль. Зачем ставить запятые? Преподаватель во мне ответил бы: чтобы вынырнуть из проруби и задышать. Оглядеться. Решить, какой дорогой идти дальше. Закончив излагать мне факты о грядущей нехватке крови на станции переливания и спросив, когда я в последний раз сдавала кровь (я сдаю ее трижды в год), завотделением, моя сестра, обращается к теме покупки земли.
Папа уже успел ввести ее в курс дела.
— Я слышала, что ты купила участок.
— Верно.
— Папа говорит, что ты воспользовалась деньгами из маминого наследства.
— Да, именно.
— И что ты собираешься засадить участок лесом?
— Я собираюсь посадить там деревья. Точнее, березы, — уточняю я.
— И тебе показалось хорошей идеей приобрести пустошь с полуразвалившимся домом? Двадцать два гектара — площадь немаленькая для дачного участка, — добавляет она.
— Да, мне так показалось. Земля досталась мне по хорошей цене, — говорю я.
— А этот интерес к лесоводству — что-то новенькое?
Когда моя сестра устраивает мне допрос, в начале предложения она использует союз «а». А он что сказал? А куда ты поехала? А ты уверена? А завтра ты смогла бы подъехать и сдать кровь?
— Я думала об этом уже некоторое время.
— Если я правильно поняла папу, ты возвращалась с очередного симпозиума по вымершим или почти вымершим языкам и тебе приснилось, будто ты стоишь посреди картофельного поля в маминых сапогах…
Я ставлю чашки на стол и достаю упаковку чая.
— Значит, можно сказать, что на тебя низошло откровение?
— Я бы не стала называть это откровением, — отвечаю я.
— Хочешь сказать, что ты и сама точно не знаешь, зачем купила землю? — Не дожидаясь ответа, она продолжает: — Испытываешь угрызения совести из-за климата?
Затем формулирует вопрос иначе:
— Пытаешься снизить вредное воздействие углекислого газа благодаря высаженным деревьям? Или мечтаешь заняться ручным трудом? Чего тебе хочется — запаха земли?
Я задумываюсь о том, что все чаще мне приходится сталкиваться в литературе с оборотами, которые еще несколько лет назад были не в ходу, а теперь такие выражения — угрызения совести из-за климата и снизить вредное воздействие углекислого газа — встретились мне в «Следах сажи», стихотворной рукописи молодой поэтессы, которую я недавно правила.
Бетти делает глоток чая и продолжает тему:
— Папа говорит, что ты работаешь над собой.
— Да? Так и говорит?
— А успехи какие?
Сложно понять, в каком направлении продвигается наша беседа.
— Даже не знаю.
— Да, не знаешь.
Некоторое время она молчит.
— А ты собираешься переехать туда?
— Нет, об этом я не думала. У меня ведь здесь студенты.
Я перевожу разговор
— Когда Якоб Лиам был подростком и я о чем-то спрашивала его мнение, он отвечал: не знаю. Ну или: у меня на этот счет нет мнения. Я-то полагала, что наступит тот момент, когда он скажет: спасибо, мамочка, за то, что ты меня вырастила одна. Я также надеялась, что он добавит: ты была моей поддержкой и опорой в жизни. Этого не случилось. Однако с тех пор, как он живет отдельно, он звонит мне три раза в неделю и плачется по телефону.
Когда Бетти уехала давать интервью, в котором она подробно расскажет о неудачной попытке пополнить запас эритроцитов, чтобы гарантировать безопасность пациентов, и о том, что в стране заканчиваются резервы крови, у меня в голове засело слово «опора», которое также означает «спинной хребет», как и название утерянного манускрипта двенадцатого века об истории норвежских королей.
Леди Бьяркан
Я выезжаю из города, а на заднем сиденье у меня триста пятьдесят саженцев березы в специальных лотках. Каждый из них тридцать сантиметров в высоту. Хотя общее название этого вида «береза», среди саженцев есть единственный, который по-научному называется betula pubescens — береза пушистая. Мамина фамилия — Бьяркан — происходит как раз от слова «береза».
Когда я заехала взять мамины сапоги и лопату, которую папа для меня приготовил, ему представился повод, чтобы вспомнить репетиции «Макбета».
— Когда твоя мама репетировала леди Макбет, она едва со мной разговаривала и полагала, что я недостаточно амбициозен.
Романтическое увлечение, о котором папа иногда вскользь упоминал, относилось не к актеру, исполнявшему роль Макбета, а к молодому выпускнику театрального училища, который играл безымянного убийцу в третьем акте. Болтая с папой в прихожей о том, как мама бросала всю себя на алтарь очередной роли и как это отражалось на их взаимоотношениях, я подумала о том, что имя Макбет — это английская транслитерация гэльского, а точнее, среднеирландского: mac «сын» и betha «жизнь». То есть Макбет переводится как «сын жизни».
— Твоя мама пользовалась разными духами, чтобы влезть в шкуру своего персонажа, — рассказывал папа. — Она пахла по-разному, когда репетировала Нору из «Кукольного дома» или леди Макбет.
Вчера вечером я кое-что почитала о березе — betula pubescens. Латинское pubescens означает «покрытый пушком» или «с опушенными листьями», что объясняет, почему на многих других языках березу называют мохнатым деревом: hairy tree по-английски и dunbjork по-норвежски. Как и следовало ожидать, фарерцы пользуются словом birki, как и мы. Однако его корни следует искать не в родственных нашему языках, а в санскрите, где bhurjah означает «светящееся, светлое дерево» из-за его белой, как мел, коры. Погружаясь в этимологию, я забываю обо всем на свете и уже глубокой ночью натыкаюсь на один источник, согласно которому латинское слово betula, вообще-то, имеет тот же корень, что и кельтское bete, а по-среднеирландски beithe, и поскольку усталость дает о себе знать, у меня в голове все смешалось: betha и beithe, латинский, среднеирландский и санскрит, мама, жизнь, свет и береза, та, что дала мне жизнь, и ее роли. Выключив наконец компьютер и улегшись в постель, я подумала, что было бы забавно, если бы «Макбет» означало «Березин» — «сын березы», а Стелла Бъяркан в роли леди Макбет была бы тогда леди Березиной.