Единственная
Шрифт:
— Успокойся, Америка, — сказал Аспен, забыв о том, что должен держаться официально.
— Все будет хорошо, — пообещал Максон.
Я кивнула, закусив губу, чтобы не плакать. Ну почему?
Повисло долгое молчание. Впрочем, возможно, мне только казалось от боли, что время тянется так долго.
— Такая преданность — огромная редкость, — неожиданно произнес Максон.
Сначала я решила, что он все еще говорит о Мике. Но потом мы с Аспеном увидели, что взгляд Максона направлен куда-то на стену за моей спиной.
Я повернула голову, радуясь возможности
Я всегда буду любить тебя. Я буду ждать тебя вечно. Я с тобой, что бы ни случилось.
Год назад, когда я оставила эту записку Аспену на окне, почерк у меня был чуть более корявый, к тому же я щедро украсила листок сердечками, чего ни за что не стала бы делать сейчас, но я по-прежнему чувствовала важность этих слов. Тогда я впервые решилась облечь их в письменную форму, и мне было страшно от того, насколько острее стали мои чувства, когда я выплеснула их на бумагу. А еще я вспомнила, как боялась, что записку обнаружит мама, и этот страх пересилил тревогу от осознания, что я люблю Аспена.
Сейчас я боялась, что Максон узнает мой почерк.
— Здорово, наверное, когда есть кому писать. Для меня любовные письма всегда были недосягаемой роскошью, — с печальной улыбкой продолжал Максон. — Она сдержала свое слово?
Аспен взял подушки с соседней кровати и подложил их мне под голову, не глядя ни на меня, ни на Максона.
— Сложно поддерживать переписку, — сказал он. — Но я знаю, что она со мной, что бы ни случилось. В этом я не сомневаюсь.
Я взглянула на коротко подстриженные темные волосы Аспена — единственное, что было мне видно, — и ощутила новую боль. В каком-то смысле он был прав. Мы всегда будем присутствовать в жизни друг у друга. Но… эти слова? Та любовь, которая когда-то переполняла меня? Ее больше не было.
Рассчитывает ли на нее Аспен?
Я покосилась на Максона. В его печальном взгляде мне почудилась зависть. И я не удивилась. Как-то я призналась Максону, что у меня был роман. У него тогда сделался такой вид, будто его лишили чего-то, будто он не верил в то, что способен кого-то полюбить.
Узнай он, что я тогда и Аспен сейчас говорили об одном и том же романе, это, без сомнения, убило бы его.
— Напиши ей поскорее, — посоветовал Максон. — Чтобы не забывала.
— Да где они ходят? — пробормотал Аспен и вышел из комнаты, ничего не ответив на слова Максона, словно и не слышал их.
Максон проводил его взглядом и снова повернулся ко мне:
— До чего же я никчемный. Тебе помочь ничем не могу, так решил хотя бы попытаться помочь ему. Мы с тобой оба обязаны ему жизнью. — Максон покачал головой. — Но, похоже, я только его расстроил.
— Просто мы все переволновались. Ты не сделал ничего плохого, — заверила я его.
Он невесело засмеялся и опустился на корточки рядом с моей постелью:
— Ты лежишь здесь, истекая кровью, и при этом не я тебя утешаю,
— Если когда-нибудь решишь написать мне любовное письмо, я бы на твоем месте начала его именно с этого, — пошутила я.
Он улыбнулся:
— Что мне сделать, чтобы тебе было полегче?
— Подержать меня за руку. Только не сжимай слишком крепко.
Максон бережно обхватил пальцами мою ладонь, и хотя боль слабее не стала, мне было приятно чувствовать его прикосновение.
— Этого ты вряд ли дождешься от меня. Я имею в виду любовного письма. Всеми силами я стараюсь избегать неловких положений.
— Значит, ты не умеешь планировать войны, отвратительно готовишь и отказываешься писать любовные письма, — поддразнила его я.
— Совершенно верно. Перечень моих изъянов растет на глазах.
Он поскреб пальцем мою ладонь. Я была очень благодарна ему за возможность отвлечься.
— Ничего страшного. Я продолжу догадываться о твоих чувствах, раз уж ты отказываешься писать мне записки. Сиреневыми чернилами. И с сердечками над «й».
— Да, именно так они бы и выглядели, — с притворной серьезностью сказал он. Я хихикнула, но боль в руке немедленно вернулась с новой силой, и я умолкла. — Впрочем, не думаю, что тебе приходится догадываться о моих чувствах.
— Ну, — начала я, и горло у меня перехватило от волнения, — вообще-то, ты ни разу не говорил мне о них вслух.
Максон открыл было рот, чтобы возразить, и осекся. Потом возвел глаза к потолку, воскрешая в памяти историю наших отношений и пытаясь вспомнить, когда говорил мне, что любит меня.
Когда мы с ним были в убежище, на мысль об этом наводило буквально все. Это чувство проскальзывало в десятках романтических жестов, сквозило в каждой искусно построенной фразе… Но прямого признания так и не прозвучало. Я так и не дождалась от него этих слов. Будь они произнесены, я запомнила бы их, я никогда не усомнилась бы в его чувствах и нашла бы в себе мужество признаться ему в своих собственных.
— Миледи? — послышался из-за двери голос Энн, а в следующее мгновение показалось и ее встревоженное лицо.
Максон отступил назад и выпустил мою руку, освобождая место.
Энн цепким взглядом окинула мою рану и осторожно коснулась ее, пытаясь оценить серьезность положения.
— Нужно наложить швы, — постановила она. — И боюсь, у нас нет обезболивающего.
— Ничего страшного. Делай, что нужно, — сказала я.
В ее присутствии я мгновенно почувствовала себя спокойней.
— Пусть кто-нибудь принесет кипятку, — распорядилась Энн. — В аптечке должен быть антисептик, но кипяток тоже понадобится.
— Я сбегаю. — У двери стояла Марли. На ее лице было написано беспокойство.
— Марли! — вырвалось у меня, прежде чем я успела спохватиться.
Мэллори! Ну конечно! Не могли же они с Картером скрываться под носом у короля под своими подлинными именами.
— Я быстро, Америка. Держись.
Она поспешила прочь, но при мысли о том, что она будет рядом, я испытала огромное облегчение.