Единственная
Шрифт:
— Даже не принимая во внимание твою недавнюю выходку в эфире «Вестей», в последнее время между кастами начались небольшие трения. Я хотел найти способ… немного утихомирить недовольных, но мне пришло в голову, что такой свежий, молодой и, не побоюсь этого слова, популярный человек, как ты, может справиться с этим лучше, чем я. — Подвинув ко мне папку, он продолжил: — Похоже, народ прислушивается к твоим песням. Быть может, ты споешь для них одну моего сочинения.
Я раскрыла папку и принялась читать:
— Что
— Кое-какие официальные объявления, которые мы планируем сделать в ближайшее время. Нам, разумеется, известен кастовый состав каждой из провинций и входящих в них муниципалитетов, так что тексты будут разосланы с учетом специфических местных особенностей. Чтобы их поддержать.
— Что там такое, Америка? — спросил Максон, озадаченный словами отца.
— Это что-то вроде… рекламы, — ответила я. — Призывы быть довольными принадлежностью к своей касте и избегать близкого общения с представителями других каст.
— Отец, что ты затеял?
Король непринужденно откинулся на спинку кресла:
— Ничего особенного. Просто пытаюсь утихомирить волнения. В противном случае к тому времени, когда я передам власть в твои руки, тебе придется иметь дело с восстанием.
— С чего бы это?
— Низшие касты имеют тенденцию время от времени выходить из повиновения, что вполне естественно. Но мы должны подавлять недовольство и пресекать идеи захвата власти без промедления, а иначе они объединятся и развалят наше великое государство.
Максон смотрел на отца, все еще не до конца осознавая смысл его слов. Если бы Аспен не просветил меня относительно сочувствующих, я сейчас тоже недоумевала бы. Король собирался пустить в ход принцип «разделяй и властвуй»: сначала заставить касты быть благодарными за то, что имеют, даже если с ними при этом обращались как с грязью, а потом убедить их не общаться с теми, кто принадлежит к другим кастам, чтобы лишить их возможности составить представление о положении дел за пределами их собственной касты.
— Это пропаганда! — возмутилась я, вспомнив слово из потрепанного учебника истории, найденного в папиных книгах.
Король попытался меня утихомирить:
— Нет-нет. Это предложение. Положительное подкрепление. Мировоззрение, которое поможет нашему народу жить счастливо.
— Счастливо? Значит, вы хотите, чтобы я убедила какого-нибудь несчастного Семерку в том, что… — я поискала в тексте нужное место, — «твое дело, пожалуй, самое важное для нашей страны. Ты занят физическим трудом и строишь дороги и здания — основу нашей страны». — Я снова уткнулась в документ. — «Ни одному Двойке или Тройке не сравниться с тобой в таланте, так что отвернись, когда они проходят мимо тебя по улице. Зачем разговаривать с теми, кто может быть выше тебя по положению, но несравнимо ниже по вкладу в общественное благо?»
Максон устремил взгляд на
— Это разобщит наш народ.
— Напротив. Мое обращение поможет им лучше осознать свое место в жизни и создаст у них ощущение, что власть печется об их интересах.
— То есть вы хотите сказать, что печетесь об их интересах? — бросила я.
— Разумеется, пекусь! — заорал король. Я попятилась, напуганная этой неожиданной вспышкой гнева. — Народ нужно вести под уздцы с шорами на глазах, как лошадей. Если его не направлять куда нужно, начнутся разброд и шатание. Может, тебе и не нравятся мои маленькие речи, но они сделают больше, сохранят больше, чем ты можешь себе представить.
Я молча стояла с замирающим сердцем, держа в руках бумаги. Я видела, что король боится. Каждый раз, когда ему сообщали о чем-то, что было неподвластно его контролю, он уничтожал это. Он валил все перемены в одну кучу, объявляя их государственной изменой, не потрудившись даже вникнуть. На сей раз его ответом была попытка заставить меня сделать то, что в свое время сделал Грегори, и разобщить свой народ.
— Я не могу это сделать, — прошептала я.
— Тогда ты не сможешь выйти замуж за моего сына, — спокойно отозвался он.
— Отец!
Король Кларксон вскинул руку:
— Дело обстоит именно так, Максон. Я позволил тебе настоять на своем, и теперь нам приходится торговаться. Если ты хочешь, чтобы эта девушка осталась, она должна быть послушной. Если она не в состоянии выполнить простейшее задание, я могу лишь сделать вывод, что она не любит тебя, а в таком случае зачем она вообще тебе нужна?
Я бросила на короля испепеляющий взгляд, готовая убить его за то, что он заронил эту мысль в голову Максона.
— Ну, что ты скажешь? Ты любишь его или нет?
Не так я собиралась произнести эти слова. Не поставленная перед ультиматумом, не ради дела.
Король наклонил голову набок:
— Как это прискорбно, Максон. Ей надо подумать.
Не плакать. Только не плакать.
— Я дам тебе время разобраться в себе. И если ты не сделаешь то, что я прошу, тогда плевать я хотел на все правила. К Рождеству тебя уже не будет здесь. Каким отличным подарком твоим родителям это станет!
Три дня.
Он улыбнулся. Я положила папку на стол и вышла из кабинета, изо всех сил стараясь не побежать. Не хватало мне очередного повода продемонстрировать ему, какая я никчемная.
— Америка! — закричал Максон. — Стой!
Я остановилась лишь тогда, когда он нагнал меня и схватил за запястье.
— Что, черт возьми, происходит? — осведомился он.
— Он спятил!
Я была на грани того, чтобы разрыдаться, но изо всех сил сдерживалась. Если король выйдет и увидит меня в таком состоянии, я этого не переживу.