Единственная
Шрифт:
— Мы проникли тогда вглубь Чихуахуа, преследуя большую группу индейцев чирикахуа. Они не могли двигаться быстро, с ними были женщины, старики, дети. И догнать их было несложно. — Колин содрогнулся, все еще помня то зрелище, которое являлось ему в кошмарах все эти годы. — И тут началась резня. Я всегда старался убивать только мужчин. — Он рассмеялся невесело. — Ничего себе, кодекс чести, да? В последние моменты боя я оказался один, а на меня налетели два воина. Мы схватились, и я убил их, но и мне здорово досталось. Удар по голове здорово ошеломил меня. Я сидел на земле рядом с
Он сказал, что прожил уже свою жизнь. И что дни людей его племени тоже сочтены. И что мы — белые — победили. Затем он подозвал к себе маленькую девочку — лет четырех или пяти. Она выбралась из кустов и обхватила его за ногу, боясь и глянуть в мою сторону. Он пояснил, что ее украли из мексиканской деревушки в Чихуахуа. Его сын взял ее вместо дочери, которую он с женой потерял во время налета на них мексиканцев. Сын его уже был мертв, как и остальные индейцы. И у него теперь никого не осталось, кроме этой мексиканской девчушки, которую он считал как бы своей внучкой. Он молил меня спасти ей жизнь и вернуть ее в Кампарго. Меня, скальпера, который убил сотню его соплеменников. Тем не менее он так любил эту почти белую девочку, что готов был отдать за нее жизнь. Один из скальперов застрелил его. Ребенка тоже пытались убить.
— Но ты не позволил.
— Ты думаешь, меня заставил это сделать героизм? — горько спросил он. — Ведь они были людьми, Мэгги, — такими же, как ты и я, как любой другой. Они ненавидели, но и любили тоже. Впервые я понял это. Они были людьми. — Последние слова он произнес как молитву, глаза ее блестели от слез.
— И ты никому и никогда не мог рассказать об этом, — сказала она и, протянув руку, погладила по щеке этого жесткого, неуступчивого мужчину, которого любила так нежно.
Он ухватился за ее руку как за единственную нить, связующую его с жизнью, пытаясь собраться с мыслями.
— Почти двадцать лет я загонял события того дня вглубь памяти. Слишком много я знал о самом себе. Это было невыносимо. И твердо понимал, что должен покончить с этим…
— Что же произошло с внучкой старика? — Она знала, что он спас ее или сделал все для того, чтобы спасти.
— Я отвез девочку в Кампарго и разыскал ее семью. Оставил им денег. Потом забрал остальные свои деньги, часть добычи в виде лошадей и убрался в Аризону. Остальное ты знаешь.
— Ты стал ранчером и расширил свое хозяйство. И ты сделался защитником апачей, дабы искупить грехи прошлого.
— Когда с ними договариваешься, они держат свое слово. И потом жить с ними в мире в шестидесятых годах, когда тут армии и в помине не было, было просто-напросто умным бизнесом. И я был обязан хоть что-нибудь сделать, чтобы помочь им.
— Не мучай себя, Колин. Ты хороший человек, — со страстной убежденностью сказала она, пытаясь стряхнуть с него мрачный груз воспоминаний, теперь, когда он избавился
— Я просто богатый лицемер. Невежественный чужестранец с окровавленными руками. И если я добился какого-то уважения, то лишь благодаря…
— Благодаря встрече с Элизабет? — спросила она, напрягаясь.
Ей следовало бы знать, что дух Элизабет незримо будет витать между ними всегда.
— Она открыла перед тобой целый мир. Как ты ее, должно быть, любил…
Он еще пребывал в уродливом мире своего прошлого, но что-то в голосе Мэгги зацепило его. Он поднял голову и увидел ее встревоженные глаза. В них не было ни презрения, ни осуждения за то лицемерие и жестокость, с которыми он обращался с ней. Нет, глаза были полны печали и беззащитности.
— Она страшит тебя. Внезапно он все понял.
— Но ведь я же ни в чем не похожу на нее. Она была леди. Да, Колин, я страшусь, что она тебя не отпустит. Ведь она умерла пятнадцать лет назад, а ты так и не женился второй раз.
Кривая ухмылка коснулась его губ.
— Но тем не менее все-таки женился. — Он притянул ее к себе, подбирая нужные слова. — Мне всегда казалось, что я недостоин Элизабет, потому что она такая чистая и добрая.
— А зачем же тогда я тебе, Колин? Как искупление? Ты считаешь, что достоин лишь шлюхи, поскольку сам был скальпером? — Она не скрывала боли в голосе.
Он печально покачал головой.
— Нет, Мэгги. Ты сама по себе слишком хороша для меня. С первой минуты, как я увидел тебя, я был очарован, распален — в общем, я даже не могу объяснить моего состояния. Я пытался доказать себе, что это всего лишь похоть, но это было самообманом. И я лгал тебе, и причинял тебе боль. Мне так жаль. Я действительно люблю тебя, Мэгги.
Ей бы и остановиться на этом. Ах, если бы это было раньше, она бы затрепетала от этих слов, но теперь она упорно стремилась к чему-то большему, к чему-то необъяснимому.
— Я люблю тебя, Колин. Вот почему я сделала тебе то оскорбительное предложение в Сан-Луисе. Он ощутил ее сомнения.
— Понимаешь, у меня к тебе совсем другие чувства, нежели к Элизабет. — Она настороженно напряглась в его объятиях, но осталась неподвижной, пока он продолжал:
— Я был благодарен Элизабет. Я боготворил ее, поставив на пьедестал. Но это не те чувства, которые мужчина должен испытывать к женщине. Она была хорошей женой, исполняла свой долг… пока не забеременела и попросила извинения, что из-за деликатного своего положения…
Мэгги и представить себе не могла, как такой энергичный мужчина, как Колин, может обходиться без женщины. Но еще меньше она могла себе представить его нарушающим брачный обет.
— И ты сделал так, как она просила.
— Да. И ты знаешь, хотя тогда мне было двадцать три, мне было легче обходиться ночью без нее, чем сейчас без тебя. Я становлюсь злым и виноватым. И выплескиваю эту злобу на тебя, хотя на самом деле чувствую совсем другое. Я сгораю по тебе, Мэгги!
В настоящем браке должен быть огонь. Слова Айлин вспыхнули в ее мозгу. Видит Бог, даже когда у них с Колином не было ничего общего, огонь оставался.