Единственная
Шрифт:
Я посидела с ними немного и сразу же освободила им поле действия — пусть матери сами договорятся. Вхожу к Бабуле с заранее приготовленной милой улыбкой — и чуть не падаю! — барышня делает уроки за домашней партой, а сама вся так и благоухает! Ясно, вылила себе на голову полфлакона маминого одеколона!
— Приветик, — говорю, потягивая носом, — у тебя тут роскошно пахнет.
— Ах, это, — она потянулась. — Да просто у меня сыпь показалась, я и натерлась. Слушай, ты можешь нарисовать рыльце?
Вопрос! Знает же, что могу! Я
— Послушай, Бабуля, — говорю потом, — одеколон-то до утра не выветрится, как же ты в школу пойдешь?
— Очень просто, — она дернула плечом, — обыкновенно.
— А учителки ничего не скажут?
— Ох, потеха была у нас с Земанкой! — затарахтела она (такая у нее привычка). — Знаешь, что она вчера сказала? Что, грит, класс у нас, грит, или парфюмерный склад? Подумай только! Какова, а?
В общем, одно скажу — девчонка с придурью!
— Попалась бы ты нашей Антонии, — говорю, — так она бы с тебя век не слезла!
— Ну да! — засмеялась Бабуля. — Наши девчонки уже даже красятся! Я-то нет, а вот Нинку уже два раза мыться отправляли! И мать вызывали, только она не пришла. Она не дура, Нинка-то, хи-хи! Понимаешь? Она матери дневник-то и не показывала!
Ну и крепкие у них нервы! Попробовали бы так делать в девятом классе!
В это время нас позвала тетя Маша:
— Дети, дети, где же вы? Идите, я взбитые сливки приготовила.
Я пошла и ради тети съела порцию взбитых сливок. Ничего, ужинать не буду, одно на одно и выйдет. А Бабуля и не тронулась с места. Понятно, не хотела волочить за собой целое облако одеколонного запаха.
— Мне не хочется, мама! — крикнула она.
Тетя Маша удивилась, моя мама тоже. Всем на свете известно, что Бабуля все свои деньги транжирит на сладости. Я взяла ее порцию и отнесла их в парфюмерный склад. И посидела еще немного с Бабулей для приличия.
Потом мы пошли домой. В воскресенье еду с ними! В общем, я рада. Все равно в каникулы большинства девятиклассников в городе не будет…
9
Занятия кончились, ждем, когда раздадут табели. Ходила в киношку на «Без пяти двенадцать». Когда по фильму начали расстреливать героев, первоклашки разревелись. Я вскочила, подбежала к первым рядам, потому что по голосу узнала Петера. В темноте схватила четверых ребят и вывела их вон.
— Ну чего ревете? — говорю им. — Ведь это не взаправду! Это же артисты, а не настоящие люди! Они только играют что написано. Когда в них стреляют, то это только грохот, а пуль никаких нет. Артисты падают понарошку, сами, ведь им за то и платят.
Потом мы немножко прогулялись, но на улице было холодно, а первоклашки были без шапок. Тогда мы вернулись и уселись в раздевалке. Мне фильм тоже не очень-то понравился.
Когда фильм окончился и мы выходили, директор, правда, смерил меня взглядом, но ничего не сказал. А Верба, смеясь, подмигнула мне:
— Как дела, самаритянка?
После киношки мы вернулись в школу — надо было сдать заявления, кто куда хочет поступить после девятого. Это уже было серьезное дело, в заявление включали все отметки, начиная с шестого класса, и родители должны были его подписать.
Верба стала вызывать нас по алфавиту, и каждый, сдавая заявление, должен был говорить, куда он хочет. Вербе хотелось иметь общее представление. Первая к столу подошла Бабинская.
— Как же ты решила, Элена? — спросила классная и взяла ее заявление.
— В двенадцатилетку, — ответила Бабинская.
— Не может быть, — удивилась Верба. — Я ведь объяснила тебе, что это школа для лучших, а тебе известно, что ты завалила математику. Верю, к концу года ты отметку исправишь, но сейчас ничего нельзя было сделать. Так как же?
Мы все так и замерли, но Бабинская и бровью не повела. Дернула плечом и ничего не сказала.
— Для нашей школы выделено в двенадцатилетке определенное число мест, для лучших учеников, конечно, — Верба заглянула в заявление Бабинской. — Возьми его обратно, и дома еще подумайте. Приемные экзамены довольно-таки трудные. У тебя нет надежды, Элена.
Верба протянула Бабинской заявление, но та не взяла его и отрезала:
— Есть!
— Послушай, — сказала Верба еще мягко, — может быть, пойти тебе еще куда-нибудь? Но в двенадцатилетку — откуда у тебя такая уверенность?
— Оттуда, — надулась Бабинская, — потому что я знаю!
Мамочки, что тут началось!
Верба вскочила, она еле-еле удержалась, чтоб не закричать.
— Знаешь что, девочка, хоть отец твой и работает в министерстве образования, тебе в двенадцатилетке не место! И как бы твой отец ни стал тебя проталкивать, я — слышишь?! — я не допущу, чтобы по твоей милости в этот список не попала, скажем, Ольга Поломцева, у которой одни пятерки!
Ох, я так и оцепенела, хотя ясно было, что моя фамилия подвернулась чисто случайно. И не успела я прийти в себя, как Верба схватила заявление Бабинской, разорвала его на мелкие кусочки и выбросила в корзину! Она у нас такая: когда справедливо рассердится, ничего не боится, даже министерства. Потом она вышла в коридор. Бабинская ухмыльнулась ей вслед и сказала:
— Хоть ты на части разорвись, я все равно туда попаду.
Вот нахалка!
У всех нас, кто подал заявления в двенадцатилетку, испортилось настроение.