Эфемерность
Шрифт:
Но тот стоит, увы, недостаточно близко. В руках – гитара. Из-под пальцев льется какая-то мелодия, о которой известно лишь, что она способна в случае необходимости прочистить чужой желудок. Из рюкзака за спиной выглядывает букетик тюльпанов. Иванов похож на влюбленного школьника, хотя человеку девятнадцать лет.
Я опираюсь на металлическое ограждение балкона и, попивая из кружки кофе, пытаюсь дать песне еще один шанс – прислушиваюсь к словам. Парень чересчур старается, звучит неестественно, слишком высоко в отдельных местах, где этого не требуется, но, пожалуй, что-то
– Ну, все, все, хватит!
Музыка обрывается. Наконец-то Иванов замечает меня наверху.
– Что? – орет он, запрокинув голову.
– Я говорю, поешь не очень!
После паузы парень обиженно заявляет:
– А я не для тебя пою!
– Я знаю. Но разве можно посвящать такое любимой девушке? Настолько ли она любима?
Я смеюсь, а мой оппонент по дебатам взрывается с новой силой:
– Тоже мне! Певичка нашлась! Я между прочим…
– Я – последняя буква в алфавите. А первая знаешь, какая? Та, что тебе придется научиться тянуть, чтобы сносно исполнять свою песню. Слышал про упражнения для постановки голоса?
Я снова смеюсь. Иванов вспыхивает, и даже с балкона видно, как он пылает (только уже не от любви).
– Майю позови, – просит он в конце концов, насупившись.
– Не буду.
Пауза.
– Почему?
На мгновение мне даже становится его жалко: в тот момент у него голос звучит еще более расстроенным, чем гитара. Но это лишь на мгновение.
– Слушай, Иванов, вот ты зачем пришел? Знаю, знаю, ответ как бы очевиден: зачем молодому человеку в шесть утра стоять под чужим балконом с гитарой наперевес? Конечно, чтобы перебудить весь дом, ошибиться окном и не дать…
– Лиля.
На мое плечо мягко ложится теплая Майина ладонь. Оборачиваюсь.
– Не надо с ним так.
И разве я могу перечить, видя ее лицо в тот момент?
Она подходит к ограждению и, опершись на прямые руки, вдруг наклоняется вперед. Я машинально хватаю неуклюжую за локоть: если не спасу, то хотя бы отправлюсь следом. Но вниз по случайности отправляется только моя кружка.
– Леша, ты зачем пришел?!
Я вздыхаю: могла бы придумать вопрос пооригинальнее.
Иванов при виде Майи заметно расцветает, присоединяясь тем самым к букету у себя за спиной. Он делает пару шагов назад и ладонью заслоняет лицо от солнечного света, чтобы лучше разглядеть свою Джульетту.
– Майя Львовна, здравствуйте. А я вас пришел увидеть. И… это… до колледжа проводить. Можно?
– Скажи, чтобы проваливал, – бурчу я себе под нос, стоя спиной к улице, и продолжаю придерживать Майю под руку.
– Леша, сейчас шесть утра! Люди еще спят! Ты подумал о том, что можешь кого-то разбудить?
И снова пауза. Кажется, этот болван не мог себе даже представить что-то подобное. А теперь молчит, будто только что осознал собственную глупость и боится открыть рот, чтобы другие ее не обнаружили.
Майя вздыхает. Она его жалеет. Она слишком добрая.
– Ладно, поднимайся! Семнадцатая квартира, не перепутай!
Поздравляю, Майя, ты только что напомнила соседям,
Чай давно остыл, но это неважно: они оба любят холодный. У них вообще много чего общего, а мне остается лишь молча за этим наблюдать.
«Печенье в шкафчике возле холодильника», – собираюсь напомнить горе хозяюшке, чтобы ее гость не остался голодным, но сама вспоминаю, что мое рыжее чудо на седьмом месяце беременности и если может дотянуться до полки, то с огромным трудом. Правда, она все равно совершает попытку взять шкафчик штурмом, даже без моей подсказки.
– Садись, я сама.
Иванов мнется в проходе, выбирая, куда пристроить гитару. Я быстро справляюсь с язычком на упаковке печенья, высыпаю содержимое в рельефную вазочку и протягиваю Иванову руку:
– Давай.
– На.
Чуть подумав, он всучивает мне свою семиструнную подругу.
– Нет. Букет.
– А-а-а-а!
Иванов достает из рюкзака цветы с чуть помявшимися листиками. Знает, что Майя обожает тюльпаны. Только вряд ли ему известно, как она ревет – душераздирающе, в голос, – когда, завядшие, те отправляются в мусорное ведро ее рукой.
Еще несколько мгновений наш гений раздумывает: позволить мне повозиться с цветами или сперва вручить их Майе лично в руки.
– Да давай уже!
Я решаю за него и выдергиваю букет.
Цветы мне не нравятся, тем более от назойливого мальчишки. Но я с должной заботой отношусь к Майиному подарку и удаляюсь из кухни в поисках вазы, позволяя парочке остаться на какое-то время вдвоем. Вообще-то, мне бы стоило вовсе уйти и не вмешиваться в их дела, конечно. Но, боюсь, в мое отсутствие Майя так и не отважится на серьезный диалог, а начнет опять трепаться о любимых сериалах, русских поэтах и несправедливо завышенных ценах на товары для младенцев. Так что я не заставляю себя ждать.
Иванов, хитрый ползучий гад, сидит уже подле Майи, дышит ей в ухо, скромно сложив ладони у себя на коленях. Смотрит смущенно, улыбается, а Майя улыбается в ответ.
Не успев набрать цветам воды, я, однако, с грохотом ставлю вазу на стол, дабы скорее предотвратить срамоту, и усаживаюсь рядом на хиленькую табуретку.
– Итак…
Майя не сразу читает в моих глазах намек на взрослый разговор с ее поклонником, но скоро улыбка пропадает с ее лица.
– Так, да, Леша… Давай с тобой обсудим твою… твой… твое поведение.
Майе с трудом даются слова. Время от времени она отпивает из кружки чай с мелиссой и мятой – то, что нужно в стрессовой ситуации, которой для нее становится этот скромный завтрак. Я сижу, сложив руки на груди, и внимательно наблюдаю за ее потугами. А ведь в университете ей преподавали педагогику, а значит, должна понимать, как воспитывать непослушных детишек.
– Ты приходишь уже который раз. Соседи жалуются… Может больше не надо, а? Или хотя бы в другое время суток…
И это все? Это вся проблема? А как же: «Я – женщина, вынашивающая ребенка, а ты – глупый влюбленный мальчишка, студент без гроша в кармане! Мне сейчас не до тебя и твоих ухаживаний!»